Выбор Маникана

Врачи намекнули Гишу, когда он вынырнул из забытья, что лучше ему подумать о завершении земных дел. Написать родным и друзьям. Наверняка господину графу есть что им сказать в последний раз. Гиш не был уверен, что сможет долго держать перо, но надо было попытаться. Прибегать к услугам секретаря не хотелось. Он собирался каяться и признаваться в любви – такое не для посторонних ушей. Ему принесли письменные принадлежности, помогли сесть. Это небольшое усилие Гиша так утомило, будто он в гору поднялся. Верно, в самом деле нет надежды. Как же тяжело было с этим смириться. Он пытался выздороветь усилием воли. Призывал своё тело найти скрытые ресурсы, но болезнь усугублялась с каждым днём. Гиш уже кашлял кровью. Он уходит. Оставляет тех, кого любит. Какая невыносимая мысль… Но надо продержаться ещё немного. Письма – вот, что сейчас важно. В первую очередь Гиш решил писать к Маникану. Сказать то, что не успел. Прежде мнилось, что для этого будет много возможностей, но все они уже исчерпаны. Когда Гиш приступил к письму, обнаружил, что мысли разбегаются. Его переполняла любовь, но выразить её не получалось. С ним такого прежде не бывало. Потребовалось больше часа, чтобы написать несколько строк, а после пришлось сделать перерыв. Новую попытку он предпринял вечером, и тогда продвинулся больше. Ему почти показалось, что он говорит с Маниканом, видит его милое лицо в обрамлении золотистых волос. Гишу хотелось закрыть глаза и отдаться фантазиям, но Маникан не сможет прочитать фантазии. Надо, чтобы у него хоть что-то осталось на память о любви Гиша. Надо, чтобы он знал, что то была именно любовь. Зайдясь в приступе кашля, Гиш чуть не опрокинул чернильницу на бумагу, но, по счастью, этого не произошло. На следующий день писать сам он уже не мог. Пришлось звать секретаря. Еле слышно Гиш надиктовал письмо к матери. Просил простить его за все доставленные огорчения. Знает ли герцогиня де Грамон, что он болен? Кто-нибудь подумал сказать ей? Ведь она живёт в своём доме во Фразе, не желая терпеть под боком мужа. После того как письмо было запечатано, Гишу потребовался отдых. Он очень устал. Вскоре выяснилось, что письмо в день – его максимум. Гиш надеялся, что протянет ещё два дня. Как раз хватит, чтобы надиктовать письма к отцу и жене. Герцога де Грамона он попросит назначить Маникану пенсию, а Маргариту Луизу - о прощении. Гиш был ей скверным мужем. Два дня прошло, а он ещё был жив. Правда, усилился мучительный жар. Но Гиш собрал последние силы и сказал секретарю, чтобы тот передал Лувиньи, что Гиш просит прощения у маркиза де Варда, своего бывшего друга и соперника, и хочет что-нибудь ему оставить. Пусть Вард сам выберет, какие вещи ему по душе. Более Гиш уже ничего не диктовал и не приказывал. Его мучили непрестанный кашель и боль в груди. Ему не хватало воздуха. Курфюрст Пфальц-Зиммернский и Мария Нассауская решили, что надо разыскать католического священника. Граф де Лувиньи везёт с собой францисканцев, но вряд ли они успеют вовремя. Они успели. Утром 28 ноября кареты остановились во внутреннем дворе замка. Маникан и Лувиньи почти одновременно распахнули дверцы и выпрыгнули на брусчатку. Знакомство с хозяевами не отняло много времени. Все понимали, что на счету каждая минута. Гиш ещё держится, но он очень плох. Лувиньи и Маникан не это хотели услышать. В сердце каждого из них жила надежда, что Гиш идёт на поправку. Даже сейчас она не хотела испаряться. В спальню больного они и слуга, их ведший, почти бежали. Этот путь казался им длиннее и сложнее, чем путь от Парижа до Кройцнаха. Когда Гиш открыл глаза, побеспокоенный голосами, решил, что начались галлюцинации. Потому что рядом с кроватью стояли его возлюбленный и брат. - Арман, - выдавил Лувиньи и, не выдержав, заплакал. Маникан сел на кровать и сжал руку Гиша – правую, искалеченную. Он ничего не говорил, но на лице его читалась мука. Сбывался самый страшный кошмар. Именно таким Маникан и представлял Гиша: исхудавшим, бледным, тёмные пряди прилипли к влажному лбу. А Гиша испытал самое сильное удивление за всю жизнь. Сложно было поверить, что всё происходит наяву. Ведь наверняка наяву. Он чувствует прикосновение Маникана и принесённый с улицы холод. - Как? – спросил он, снова начав кашлять. Маникан болезненно поморщился. Ему хотелось вырвать болезнь из лёгких Гиша и швырнуть её в камин. Но он понял, что граф хотел спросить. "Как вы оказались здесь, Бернар?". - Я увязался за господином де Лувиньи, - пояснил Маникан. – Должен был увидеть вас. Гиш упивался звуком его голоса, любовался его лицом и волосами. Какой подарок он получил напоследок. Какой щедрый подарок. Невероятно. - Я люблю вас, Бернар, - поспешил сказать он, ведь времени почти не осталось. – И простите меня за всё. Маникан покачал головой. Мол, не за что прощать. В это время в его груди разрывалось сердце. По щекам катились слёзы, их солоноватый вкус Маникан ощущал на губах. - Я тоже люблю вас, Арман. Всхлипнув, он принудил себя уступил место Лувиньи. Тот не мог успокоиться и всё рыдал. Лувиньи любил брата. Кто бы что ни говорил. Да, завидовал его способностям и красоте, и тому, что для родителей Гиш всегда на первом месте, но место любви тоже было. Какой скучной и пустой станет жизнь теперь. Больше никаких совместных приключений и забав. - Какой вы плакса, - прошептал Гиш. Это было сказано ласково, также ласков был его взор, но сильный приступ кашля всё испортил. В спальню вошли господин Брейер, который уже понял, что ему здесь делать нечего, и францисканцы. Отец Виктор мягко сказал, что господина графа следует подготовить ко встрече с Господом. Сейчас это самое важное. Лувиньи вытер слёзы и, не заставляя себя упрашивать, вышел за дверь. Маникан, поколебавшись, последовал за ним. - Наверное, надо поесть, - сказал граф, то и дело шмыгая носом. – Мой желудок настаивает. - Я не голоден, - Маникан прислонился к стене. – Буду здесь. Лувиньи моргнул. Неужели Маникан хочет упасть в голодный обморок? Он почти ничего не ест. Но разве это забота Лувиньи? Покачав головой, граф ушёл. Маникан стал прислушиваться к голосам в спальне, но хорошо слышен был только ужасный кашель Гиша. Если бы Маникан поехал в армию, сейчас бы события развивались иначе. Он зажмурился и про себя стал взывать к высшим силам. Пусть произойдёт чудо. Пусть произойдёт. Пусть, пусть, пусть. Гиш – украшение этого мира. Он не должен исчезнуть. Маникан этого не перенесёт. Когда вернулся Лувиньи, увидел, что заплаканный Маникан что-то бормочет себе под нос. Ещё долго они стояли под дверью. Около полуночи отец Виктор пригласил их внутрь. Гиш был очень слаб, но настаивал, чтобы Маникан и Лувиньи до последнего его вздоха оставались рядом. Кавалеры уселись на кровать по обе стороны от него. Не удержавшись, Маникан поцеловал Гиша в лоб. - Мой последний поцелуй, - прошептал граф. Час проходил за часом, но Маникан не замечал времени. Он мог бы провести так вечность. Пусть жизнь в Гише едва тлела, но граф всё ещё был здесь. Слышал, что ему говорят, даже реагировал. Маникан глядел на него, стараясь, чтобы лицо Гиша навсегда осталось в памяти. Чтобы стоило закрыть глаза, как оно появлялось перед мысленным взором. Чтобы так было даже спустя годы. Чтобы ни одна чёрточка не оказалась забыта. Лувиньи, всхлипывая, рассказывал последние новости из дома. Видимо, так он боролся с горем. Говорил скорее для себя, чем для Гиша. Но кашель брата часто перебивал его и сбивал. Когда занялся рассвет, в спальне уже было тихо. - Бернар, - вдруг позвал Гиш. Маникан встрепенулся и наклонился к нему. Гиш ответил возлюбленному ясным взглядом. Грустный мужчина с золотыми волосами – последнее, что он увидел. - Он… - начал Лувиньи и не смог продолжить. - Арман, - позвал Маникан. – Арман. Наклонился к самому уху и прошептал: - Арман, любимый. Погладил по взъерошенным волосам. - Арман! Невозможно было поверить, что Гиша больше нет. Вот же он! Если его позвать как следует, он откроет глаза. Чьи-то руки коснулись Маникана, попытались вывести, но он вырвался. Принудил себя сказать спокойно: - Могу я остаться? Я не стану мешать. Ему позволили. Хоть, наверное, были смущены его горем, подобающем скорее жене, чем другу. Но это было неважно. Тело Гиша омыли, одели в костюм, который привёз Лувиньи, положили в гроб, который курфюрст распорядился изготовить, когда исчезла даже тень надежды. Маникан всё это время был рядом. Отлучился только однажды, чтобы справить нужду. Также пришлось поесть, уступая мольбам Дюфора. Он старался не думать о том, как будет жить дальше. Потому никакого "дальше" нет. Вместе с Гишем умер и он. На земле остаётся существовать только его оболочка. Когда удалось подойти к гробу, Маникан долго смотрел на Гиша. Тот лежал с лёгкой улыбкой на губах, в руках распятие. Такой умиротворённый, такой красивый. Следы болезни куда-то исчезли. - Арман, - тихо позвал Маникан. Безумная надежда, что Гиш так крепко уснул, что всех обманул, не покидала его. Но Гиш не шевелился. Маникан хотел знать, где сейчас душа графа. Уже там? Или до сих пор в комнате? Смотрит на Маникана, а он ничего не чувствует? - Надеюсь, вы обретёте покой. И снова тишина в ответ. Никакого дуновения, никакого знака. Гиша больше нет. Нет. Маникан нежно коснулся его щеки. Тело уже было холодным. - Полагаю, лучше выехать завтра, - сказал подошедший Лувиньи. – Не могу находиться в этом замке. "А вдруг он ещё здесь?", - хотел спросить Маникан, но закусил губу. - Вам лучше поспать, - Лувиньи сжал его плечо. - Посплю в карете, - Маникан сбросил руку. Невежливо, но чужое прикосновение было невыносимо. Ночь он провёл у гроба. Были и другие люди. Францисканцы, господин Брейер, слуги, дворяне на службе у Грамонов. Молились, плакали. Но это не имело значения, потому что Маникан мог подходить к Гишу и смотреть на него. Последняя ночь, когда есть такая возможность. Ближе к утру он задремал. Проснулся от того, что кто-то нежно коснулся его щеки. Но когда открыл глаза, никого рядом не было. Послышались голоса снаружи, пришли рабочие, чтобы заколотить крышку гроба. Маникан кинулся к нему. - Прощайте, Арман, - сказал он, наклоняясь к Гишу. Слёзы упали на неподвижное бледное лицо. Затем он вышел, зажимая уши руками, чтобы не слышать стук молотков, но всё равно слышал. Каждый гвоздь, словно в его сердце вбивали. Чтобы уважить курфюрста и его жену, Маникан и Лувиньи согласились разделить с ними завтрак. Лувиньи благодарил их за то, что супруги приютили его больного брата и сделали всё, чтобы облегчить состояние Гиша. Грамоны в долгу перед ними навечно. - Ах, не стоит, дорогой граф, - сказала Мария Нассауская. – Какое ужасное горе. Бедный ваш брат. Бедные ваши родители. Бедный вы. Мне очень, очень горько. Она прижала платок к покрасневшим глазам. - Он был так молод, - задумчиво сказал курфюрст. – Всего на три года старше меня. Людвигу тоже нездоровилось в последнее время, и смерть Гиша начала ему казаться дурным предзнаменованием.* Маникан, если его спрашивали, отвечал любезно. Он был благодарен этим людям. В самом деле. Но как же ему было плохо. Краски поблёкли. Еда на вкус была, словно земля. Хоть Маникан и не знал, какова на вкус земля, но ему казалась, что именно такая. Вскоре пытка завтраком подошла к концу. Французы стали собираться. Гроб с телом Гиша отнесли в свободную карету. Предстояло долгое путешествие. "Но пусть оно не кончается", - подумал Маникан. Он не вынесет последующей необходимости делать вид, что живёт. Не вынесет жизни вокруг. Лучше бы остаться вне времени, где не так чувствовалось, что Гиша больше нет.