Цветение твоей любви

Засияют мягким светом красочные фонарики, зазвенят на ветру нежные переливы золотистых бубенчиков, встрепенется легкий шелк праздничного полотна, и яркой вспышкой захохочут в ночном небе огненные цветки фейерверков... Сезона летних фестивалей Ацуши ждал с нетерпением. Ждал, как самый настоящий ребенок: волнительно, с придыханием, частыми поглядываниями на календарь и пылким огоньком во взгляде – который, как ни старался, так и не смог спрятать за напущенной серьезностью. Коллеги, давно уже ставшие друзьями, беззлобно усмехались и не говорили ни слова, осторожничали в каждом выражении и в каждом невольном взгляде, старательно скрывая всеобщее умиление – они не хотели, чтобы Ацуши застеснялся и замкнулся в своих чувствах. Они ведь прекрасно все понимали. Накаджима первый раз в жизни праздновал приход летних красок. Наверное, первый раз в жизни он вообще по-настоящему праздновал традиционный фестиваль, и было бы непростительно спугнуть его освобожденное от тяжелой горечи счастье. Было бы слишком неправильно, до дрожи противно гасить в нем искорку того невинного детского предвкушения, которое перед радостью грядущего праздника непременно ощущал каждый ребенок, любимый и окруженный теплой заботой родителей. Родителей, правда, у Ацуши никогда не было, но он давным давно забыл об этом – агентство заменило ему родную семью, и другой он не желал. Не желал Ацуши и того, чтобы в картинках прошедшего года его сердце сделало другой выбор. Странная любовь – какой она казалось ему вначале, какой пугала и терзала душу – оказалась спасением и стала его бесценным сокровищем, бережно хранимом в теплой глубине самых светлых чувств. За нее Ацуши отдал бы и самого себя. И в уютной темноте нежных поцелуев он чувствовал, что Дазай так же преданно отдан ему в ответ. Накаджима никогда прежде не окунался с головой в яркое мерцание настоящего праздника, но отчего-то был твердо уверен, что проведенный рядом с Осаму летний фестиваль подобно первому касанию губ отразится от зеркал его сердца – звонко, ярко и незабываемо. В этот раз к подготовке к летним фейерверкам Дазай отнесся серьезно. Ацуши был для него самым важным человеком на свете, и ради него Осаму отрекся от своего пренебрежения к "бесполезным хлопушкам", "возмутителям тишины" и...все же таким невероятно красивым небесным огням. Он хорошо понимал, что значат для Ацуши почти бесполезные в его глазах красочные взрывы, сколько трепета и восторженных ожиданий вложено им в грядущее веселье, понимал и дал себе нерушимую клятву озарить его невинное личико самой счастливой улыбкой. Улыбкой, окрашенной светом, нежной любовью и искрами ликующей луны. Выбор юкаты для праздника стал для Накаджимы первым шагом в осознание перемен – несмело переступив порог уютного магазина, он вдруг понял, что так, как раньше, в его жизни никогда уже не будет. Не будет больше боли, холода, слез и одиночества. Не будет того тяжелого кошмара, еще когда-то совсем недавно казавшегося вечностью. Будет только...Дазай и яркая дорога насыщенной жизни, исчезающая в облаках горизонта, по которой они, несомненно, пойдут рука об руку. Осаму настрого запретил Ацуши смотреть на ценники, оставив без внимания его робкие возражения, и велел выбрать любой наряд, который ему только понравится. Накаджима жутко смущался и отнекивался, но Дазай настаивал, и в итоге мальчик обзавелся очаровательной юкатой, светло-серой, с нашивками посеребрянных синих облаков и золотистыми брызгами маленьких звездочек по широкому подолу – его сияющие глаза были донельзя на них похожи: такие же яркие, радостные искорки. Ацуши не мог отвести взгляда от своего подарка, даже когда они вышли за порог магазина. Он смотрел на красивый тканевый пакет, служивший упаковкой, пытался унять дрожь в руках и улыбался, улыбался, улыбался, краснел от невинного удовольствия и готов был кинуться Дазаю на шею, рассыпаясь в заливистых словах благодарности. А Дазай любовался им, мягко трепал по волосам и довольно щурился. В вечер фестиваля Ацуши сиял ярче, чем каждое из великолепных украшений, озарявшее шумное искусство праздника. По крайней мере, Дазая не интересовало ничего, кроме него – ни туманные аллеи шелковых фонариков, ни сверкающие статуи огненных цветков; угасал смеющийся гомон шумной толпы и резкий контраст торговых рядов – Осаму, словно завороженный, смотрел только на Ацуши. И его сердце неугомонно екало, с трепетом замирая каждый раз, когда мальчик, захлебываясь восторгом, счастливо улыбался ему в ответ. Накаджиме хотелось попробовать все: вкуснейшую еду, сезонные сладости, конкурсы, традиционные танцы и... Все, что он мог успеть за этот вечер! Его невинная душа бурлила от обилия ощущений, новых, только-только нащупанных, страстных и сладких – они влекли за собой, звонко смеялись и не давали ни единого шанса ослушаться. Туда, по пестрому коридору блестящих палаток, сквозь радостный голос извилистых мелодий, к самому пику сбывшейся мечты... Ацуши дрожал от благоговения. Дазай мягко приобнял его за плечи. – Милый, не устал? – Он прижался губами к его виску и нежно поцеловал. Они только что выбрались из кутерьмы неугомонного веселья, ближе к спокойствию и прохладе ночных деревьев. Ацуши и правда выглядел немного запыхавшимся – впрочем, еще бы, он побывал чуть ли не у каждого прилавка с едой и конкурсами! Дазай решил, что лучше им сейчас взять перерыв, ведь впереди ждало главное событие фестиваля – ежегодный запуск салютов. Накаджима непременно должен был их увидеть. Ацуши улыбнулся и благодарно потерся носом о его шею. – Совсем чуть-чуть, – ответил он. Дазай вздохнул и притянул мальчика к себе. Его взволнованное сердце рваной пульсацией разгоняло кровь по разгоряченному организму. – Пойдем, я покажу тебе кое-что, – он загадочно улыбнулся в ответ на заинтересованный взгляд Ацуши и потянул его за собой. Прочь от навязчивой суеты, в сторону прирученных лесистых холмов. Накаджима не знал, сколько они шли. Не имел ни малейшего понятия и о том, куда. Он доверял Дазаю, послушно шагал за ним по петляющей дорожке – красиво выложенной мелким белым гравием, но уже слишком узкой и диковатой для городского пафоса – и любовался облитыми бледным светом луны душистыми гроздьями сакур. Они безмолвными стражами возвышались по обе стороны тропинки, оставляя позади шумную площадку праздника и ласково омывая приятным ветерком остывающий поток мыслей. Ацуши шел и чувствовал, как успокаивается в прохладной тишине возбужденное сознание. "Наверное, так и выглядит внутреннее спокойствие", – завороженно подумал он. Внутреннее спокойствие...ему определенно нравилось. Накаджима слишком глубоко погрузился в созерцание и потому едва не споткнулся, когда Осаму плавно взял его за руку и остановил. Они стояли возле старых ворот тории, у подножия высокой лестницы, которая юркой речкой взвивалась вверх по заросшему холму. Ацуши ожидающе посмотрел на Дазая. – Пойдем, – Осаму улыбнулся и, не отпуская руку Ацуши, шагнул к ступенькам. Подниматься было не тяжело. Облегчало путь то ли тихое спокойствие, то ли любопытное предвкушение неизвестного и отсутствие даже малейшего желания спешить – Ацуши не знал, почему, но был уверен, что этому месту не нравится спешка. Здесь все вокруг словно бы шло именно так, как должно, и от энергии невидимого идеала сознание плавно окутывалось сонным умиротворением. Накаджима держал теплую ладонь Осаму в своей и не хотел ее отпускать. Лестница привела их на небольшую заросшую полянку. Ацуши не мог сказать точно, когда в последний раз люди приходили сюда молиться и был ли здесь вообще когда-нибудь храм. Место выглядело диким и заброшенным много лет назад, но это совсем не портило его: словно бы только после того, как его оставили в покое, оно, огражденное лесом сакур от людской духоты, смогло, наконец, вдохнуть ароматную свежесть полной грудью и расцвести. Ацуши, правда, все еще не понимал, зачем они пришли сюда. – Осаму, что... – он повернулся к Дазаю и уже было хотел спросить у него, но его прервал внезапный и громкий хлопок, эхом раздавшийся откуда-то из-за далекой гряды деревьев. И в тот же миг темное небо окрасилось яркой вспышкой золотистого салюта. Ацуши ахнул и чуть не оступился – надежная рука Дазая ловко поймала его и помогла удержать равновесие. Осаму ласково усмехнулся у него над ухом. – Смотри, – прошептал он и еще теснее прижался к нему. И Ацуши смотрел. Завороженно, восторженно, затаив дыхание – в его изумительных глазах, на его милом личике как на поверхности чистейшего озера отражались волнения мерцающих эмоций. Ацуши был поражен до глубины души, до звона натянутых нитей: такой великолепной красоты...он не видел еще никогда. В существование пробудившейся стихии словно бы не верилось и вовсе. Разноцветные искры уверенно стремились в черное небо, отдавали все силы на единственный в своей короткой жизни полет, взмывали, плавно замедляясь на невидимой грани под облаками, а затем с пышным грохотом взрывались и осыпались огненным пеплом, умирали, угаснув, в смеющемся ветре, так и не коснувшись земли. Один за другим распускались во владениях луны пылающие цветки салютов... Но Дазай и в эту ночь не видел их. Он не хотел, у него перед глазами было нечто куда более прекрасное – счастливый Ацуши. Осаму вздохнул. Безумно хотелось запечатлеть миг на кончиках пальцев. Накаджима перевел дымный взгляд на Дазая. Его пальцы нежно гладили мальчика по щеке, щекотно и очень приятно. Ацуши впервые почувствовал себя на грани слез – на грани счастливых слез. – Спасибо... – сквозь благодарную улыбку только и сумел проговорить он. Дазай ничего не ответил. Вместо ответа он мягко заправил непослушную прядь ему за ухо и чуть наклонился, поймав своими губами его. Ацуши затрепетал. Поцелуй вышел долгим – безумно приятным, невероятно чувственным, с мокрым переплетением языков и вкусно впечатавшейся сладостью бескорыстной любви. Они тонули друг в друге – двое до дрожи влюбленных, без остатка растворившихся в своих чувствах и желаниях летней ночи. Ацуши мелко вздрогнул и прервался, когда ладонь Дазая плавно скользнула ему под юкату. – Осаму... – слегка взволнованно прошептал он, тщетно уклоняясь от настойчивых поглаживаний. – Тшш, нас никто не видит. Обещаю, – таким же теплым шепотом ответил ему Дазай и прижался горячими губами к чувствительному ушку. У Ацуши закружилась голова – было слишком хорошо. Осаму крепко обнимал его, безвольно разомлевшего, сладкими прикосновениями ласкал под одеждой – сначала осторожно и кротко, но, не встретив сопротивления, все откровеннее и настойчивее – и зацеловывал каждый сантиметр вкусно пахнущей травяной терпкостью кожи. Он мокро водил языком по самым беззащитным уголкам оголенной шеи, несдержанно покусывал и без конца наслаждался горячей близостью и сонным запахом робкого возбуждения. По его венам пульсировало неутолимое желание полностью обладать Накаджимой. Ацуши поскуливал, тесно прижимался и хватался за его одежду – от удовольствия начинали подрагивать ноги, и мальчик боялся остаться без опоры и беспомощно осесть на землю. Дазай мягко прислонил его спиной к дереву. Он отстранился от испачканной жаркими поцелуями шеи и, подняв голову, заглянул Ацуши в глаза. Сердце в который раз за вечер пропустило удар, толкнув в ритме кипящего организма жадное вожделение к низу живота. Ацуши выглядел просто восхитительно. Распаленный, растрепанный, с оголенной грудью и неровно приспущенным бельем он сводил Осаму с ума одними только томными вздохами. Дазай смотрел на него сквозь плотную пелену необузданного возбуждения, оглаживал узкие плечики и задевал пальцами твердые соски, терся пульсирующей плотью, упиваясь сладкими стонами, и безбожно хотел его. Без оглядки на мораль, здесь, в гудящей атмосфере пьяного праздника. – Малыш, развернись. Накаджима безропотно послушался. Он стоял, уперевшись руками в шершавый ствол, шумно дышал и умолял себя не кончить прямо сейчас. Сдерживаться было очень сложно. Осаму мягко раздвинул полы его юкаты, окончательно освободил от белья, тесно прижался сзади и, скользнув рукой между его ног, провел по влажному члену. Ацуши захлебнулся стоном. Движения Дазая едва ли не лишали рассудка. Нежные, плавные, потрясающе приятные – Накаджима плавился и густо, безостановочно сочился. Он чувствовал себя обнаженным нервом, беззащитным и беспомощным, парализованным безжалостной волной наслаждения и теряющим последние крохи сил. Ноги подкашивались, стоны срывались на крик. Пусть и бесполезно скрываемый прижатой ко рту ладонью. Осаму щедро измазал пальцы в прозрачной смазке и аккуратно протолкнул один в узкий пульсирующий проход. Ацуши заскулил и чуть прогнулся в спине – первое проникновение всегда доставляло ему дискомфорт. Дазай нежно поцеловал его в загривок и погладил по упругой ягодице. Палец проник немного глубже, уперевшись в плотный бугорок нервов, Накаджима закричал и с треском сжал руками сухую кору. – Осаму!!.. – Извини, – прошептал Дазай, виновато зацеловывая дрожащие плечики. Ацуши почувствовал, как в него с пошлым чавканьем вошел второй палец. Колени опасно затряслись. Осаму всегда был безумно нежен с ним, растягивал медленно и осторожно, но, доведенный до грани, Накаджима страстно хотел лишь того, чтобы его, наконец, без церемоний трахнули, выбили все мысли и довели до счастливого изнеможения – похоть стирала в нем все границы и выпускала на волю зверя. И Ацуши непременно бы кончил, когда Дазай уверенно вошел в него на всю длину. Со стоном бы излился, если бы Осаму не сжал скользкую головку его налившегося члена, если бы не потемнело в глазах и не сперло дыхание от громких ощущений – мальчик беспомощно метался, словно в раскаленной клетке, а зверь яростно рычал. Но как же...тщетно. – Потерпи, – хрипло прошептал Дазай, ритмично двигая бедрами. – Потерпи... Ох, как же в тебе узко! Осаму жарко двигался в нем, сжимал худое тело за бока, за упругие бедра, плоть терлась и шлепалась о плоть, плавясь под звоном обнаженных голосов – их стоны тесно сплетались в общее возбуждение, гонимое шальным ветром в даль будущих воспоминаний. Непередаваемые ощущения жадной близости с бесконечно любимым, самым дорогим человеком на свете Дазай дал себе слово навеки сохранить в бережной шкатулке памяти. Он [почти] думал об этом, с последним толчком щедро изливаясь в горячее тело – хотя, может ли думать задыхающийся от оргазма разум.

И теперь Ацуши не желал бы и того, чтобы его первый летний фестиваль прошел иначе.

***

– Ацуши, ну как, тебе понравился салют? Накаджима на секунду замер, а потом громко рассмеялся. – Ты глупый! – только и сказал он.