Random mode: on

      «Господи, поскорее бы доехали».       Нина ненавидела местные кареты и дороги. Первые за то, что каждая кочка очень хорошо чувствовалась пятой точкой. Вторые — за отсутствие хот какого-то покрытия. Нина не просила какой-то асфальт или бетон. Да хотя бы гальку, чтобы не так сильно ходить по грязи.       — Знаете, наверное, — Кодак недовольно покосилась на новичка. Его зелёные глаза почему-то раздражали её, — мы с вами начали не с той ноты. Так что давайте ещё раз познакомимся.       Жозеф, сидящий рядом с Эдвардом, повернулся, нахмурился:       — Новичок, всё, что я думаю, ещё высказал у смотрителя. Смысла не вижу объяснять больше, раз до тебя ещё дошло там.       — Жозеф, не убивай его веру во все хорошее, — снисходительно попросила Нина, и несколько секунд помолчала, — сразу. Пускай и дальше поживет в мире розовых акума.       — Я достаточно профессионален, чтобы меня перевели сюда, — резко ответил Эдвард.       — Ты достаточно самоуверен, чтобы первым отлететь, — жестко сказал Жозеф. — И не от акумы, а от неё, — и указал на девушку.       — А что я, — лениво возмутилась Нина. — Это всё кубы.       — Да что в её невинности такого? — спросил Эдвард, переводя взгляд с Жозефа на Нину и обратно.       В карете повисла тишина. Жозеф медленно, очень медленно прикрыл глаза, словно наблюдал, как в пропасть летит очередная жертва. Нина же расплылась в улыбке, которая не предвещала ничего хорошего.       — В моей невинности? — переспросила она, выделив слово с особым вкусом, будто пробовала его на язык. — Слушай, Эдвард, давай сразу договоримся. Я это слово не использую. Для меня это — чистая сила. Понял? Чи-ста-я си-ла.       — Почему? — нахмурился Эдвард.       — Потому что называть невинностью то, что делает моя сила, — Нина сделала театральную паузу и обвела рукой воображаемую сцену, — это как называть невинным юношу, который только что вернулся из борделя. Формально — да. А по факту — уже как-то не очень.       Эдвард моргнул. Потом ещё раз. До него медленно, как вода сквозь трещину в потолке, начал доходить смысл сказанного. Его лицо сменило оттенок с обычного на розовый, затем на пунцовый.       — Вы... вы... — он не мог подобрать слов. — Вы что такое говорите?!       — Правду, — пожала плечами Нина. — Неудобную, но правду.       — Это неприлично! — выпалил Эдвард, вжимаясь спиной в стенку кареты, будто пытался сбежать от разговора. — Женщина не должна... не может... такие вещи вслух!       — А, так ты об этом, — Нина откинулась на спинку сиденья, закинула ногу на ногу и посмотрела на него с искренним любопытством. — Слушай, а ты всегда так краснеешь, когда речь заходит о чём-то ниже пояса? Или только при дамах?       — Вы не дама! — выпалил Эдвард и осёкся, понимая, что сморозил глупость.       — О, — Нина прижала руку к груди, — а вот это было обидно. Я, может, и не дама в вашем понимании, но всё ещё женщина. Просто я из тех мест, где о штанах и их содержимом шутят без предварительной молитвы. Представь себе — живут же люди как-то.       — В приличном обществе...       — Эдвард, — перебила его Нина, и её голос внезапно стал серьёзным, — я нахожусь не в приличном обществе. Я нахожусь в Чёрном Ордене. Моё «приличное общество» осталось там, — она неопределённо махнула рукой куда-то вверх, — где я жила до всего этого. А здесь — здесь я пытаюсь выжить. И шутки про невинность в штанах — это самое невинное, что я могу себе позволить.       Эдвард замолчал. То ли от возмущения, то ли от растерянности — было не понять. Жозеф, всё это время сидевший с закрытыми глазами, наконец подал голос:       — Ты закончила?       — Почти, — отозвалась Нина. — Ещё буквально пара слов, и он поймёт, в какую яму упал.       Она сунула руку в карман пальто. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое и прямоугольное — телефон. Нина замерла на секунду, потом отодвинула его в сторону и вытащила три десятигранника.       — Вот, — она протянула кубы на раскрытой ладони. — Это — твой будущий ночной кошмар. Твоя главная причина седых волос. То, из-за чего ты будешь проклинать день отправки на миссию.       Эдвард посмотрел на кубы. Потрёпанные, тёмные, с едва заметными царапинами на гранях. Обычные десятигранники. Он перевёл взгляд на Нину, потом на Жозефа. На его лице медленно проступило выражение человека, которого пытаются разыграть.       — Это? — уточнил он. — Просто игральные кости? Вы меня пугаете... костями? Жозеф посмотрел на него как на идиота.       — Эдвард, — сказал он тоном, каким говорят с неизлечимо больным, — когда я впервые увидел эти «просто кости», в деревне, где мы ночевали, наутро животные висели под потолком.       — Это было совпадение, — неуверенно предположил Эдвард.       — Совпадение повторилось ещё раз десять, — сухо ответил Жозеф. — В разных местах. С разными последствиями. Один раз из акума получился бутерброд. Ты можешь представить себе акума-бутерброд?       Эдвард не мог. Его воображение отказывалось рисовать такую картину.       — Я не верю, — твёрдо сказал он. — Невинность — это оружие против акума. Она не может превращать их в... в...       — В еду, — подсказала Нина. — Ещё как может. И не только в еду. Ладно, — она вздохнула и постучала по стенке кареты, — останови здесь. Выйдем. Покажу.       Карета замерла посреди чистого поля — серого, унылого, с пожухлой травой и редкими лужами от недавнего дождя. Нина первой выбралась наружу, с удовольствием потянулась, размяла спину. Эдвард вышел следом, скрестив руки на груди, всем видом показывая, что не купится на этот спектакль. Жозеф встал поодаль — на безопасном расстоянии.       — Значит так, — Нина повернулась к новичку, подбрасывая кубы на ладони. — Смотри.       Она разжала пальцы. Три десятигранника упали в мокрую траву. Цифры на гранях вспыхнули — неярко. Но Нина присмотрелась. Четыре. Единица. Восемь.       — Ага, — пробормотала она себе под нос. — Четвёрка. Опять что-то живое. Или почти живое. — Она наморщила лоб, вспоминая. — За два года я заметила: когда выпадает четыре, почти всегда что-то происходит с живыми организмами. Растения там, животные, люди иногда. А вот с остальным сложнее. Время и расстояние я предсказываю хуже. Если мелкие числа — эффект короткий и рядом. Большие — долго и далеко. Но не всегда. Иногда они врут.       Она замолчала, потому что трава вокруг начала расти.       Прямо на глазах стебли вытягивались вверх, скручивались в спирали, набухали бутонами. Через полминуты поле покрылось цветами — крупными, с полупрозрачными лепестками, внутри которых медленно пульсировал призрачный зеленоватый свет. Один из цветов вырос особенно близко к Эдварду, наклонился к нему и громко, отчётливо чихнул, выпустив облако золотистой пыльцы прямо ему в лицо.       Эдвард закашлялся. Пыльца осела на его волосах, на плечах, на ресницах — и продолжала слабо светиться.       — Что... что это?! — выдавил он, отмахиваясь.       — Понятия не имею, — весело ответила Нина. — Что-то биологическое. Четвёрка почти всегда означает биологию. А единица... — она задумалась, — единица — это обычно слабый эффект. Был бы, скажем, семь или девять, тут бы, наверное, целый лес вырос. Или что похуже.       — Похуже?! — Эдвард всё ещё пытался стряхнуть с себя светящуюся пыльцу.       — Однажды выпало что-то похожее, но с большими числами, и у меня на голове завелись светящиеся грибы, — буднично сообщила Нина. — Неделю не могли вывести. Жозеф до сих пор при виде шампиньонов дёргается.       — Это правда, — мрачно подтвердил Жозеф, не двигаясь с места.       — А как долго это продлится? — спросил Эдвард, кивая на цветущее поле.       — Понятия не имею, — честно ответила Нина. — Время — это вообще самое сложное. Иногда по числам вроде выходит, что эффект на минуту, а он держится неделю. Иногда наоборот. Я пока только закономерности ищу. Вот смотри: тут восьмёрка. Восемь — это обычно долго. Может, час. Может, до вечера. А может... — она запнулась. — В общем, может, и дольше. Но цветы вроде безобидные. Просто чихают. Наверное.       Словно в ответ на это заявление ближайший цветок повернулся к Жозефу и чихнул особенно громко, обдав его форму золотистой пыльцой. Француз не шелохнулся. Только закрыл глаза и очень медленно выдохнул.       — Кодак, — произнёс он ледяным голосом, — когда-нибудь я тебя придушу.       — Ты это каждый раз говоришь, — отмахнулась Нина. Потом повернулась к Эдварду: — Ну что, новичок, теперь веришь?       Эдвард стоял, покрытый светящейся пыльцой, посреди поля мутировавших цветов, и смотрел на Нину совершенно другими глазами. В них больше не было ни снисхождения, ни уверенности. Там медленно прорастало осознание — глубокое, тяжёлое, пугающее.       — Я... — он осёкся. — Вы... вы действительно не контролируете это?       — Вообще, — кивнула Нина. — Они активируются сами. Когда хотят. Я не знаю почему. За два года я научилась примерно угадывать, что будет, если выпадет определённое число, но это всё равно как гадать на кофейной гуще. Иногда эффект вообще не связан с тем, что я ожидаю. Иногда он бьёт по мне. Иногда — по всем вокруг. Иногда — вообще непонятно по кому. — Она наклонилась, подобрала кубы и спрятала их обратно в карман. — Так что, Эдвард, добро пожаловать в мою реальность. Здесь правила меняются каждым броском.