Бег

Нужна любовь, а без любви ничего не сделаешь на войне. (С) М. Булгаков

Впервые я задумался об этом, когда мы отсиживались где-то в Польше, в изящном увитом плющом и виноградом доме, ожидая сигнала о начале операции от Вилле. Местная атмосфера навевала воспоминания о сказках братьев Гримм, что мама читала мне в детстве; устрашающий туман стелился по участку и лесу за невысокой оградой, с другой же стороны в окно заглядывал призрак готического собора. По утрам ровно в шесть он звонил своим колоколом, пробиваясь в сонное сознание, и можно было суеверно подумать, что звонил он по нам, но я своими глазами видел, что колокол этот служил лишь одной цели - поднимать к жизни то, что могло быть поднято. Сколько веков посвятил он себя этому служению невзирая ни на какие обстоятельства? И даже несмотря на войну, пекарь открывал свою лавочку вовремя, а бедно одетые хозяйки, низко опуская головы при встрече с фашистскими офицерами, спешили к его порогу, а вечерами прятались в сени моего величественного призрака. Как потом однажды скажут: "Сталин совершил две ошибки: показал Ивану Европу и Европе Ивана". И тогда Иван-дурак в моем лице увидел, что Европа прекрасна и жива даже зачумленная коричневым, она - творение единства природы и человека, и все наше нынешнее копошение на её широкой спине не переломит её хребет. Война показалась бессмысленной. И я впервые задумался об этом, сидя в темноте на шикарной по меркам советского юноши кровати напротив своего боевого товарища. Алёша курил, а я уже давно не морщился от его дыма. - Лёш, а за что мы вообще воюем? - Здрасьте. Вчера родился что ли? За Родину, за Сталина. - Нет, это на передовой воюют - пехота, летчики, танкисты. - Какая разница? Мы уж никак не меньше их немцев положили. На троих уже целый полк наберется. А что? Чем это у нас ефрейтор Петер Блюм недоволен? - Лёшка как всегда шутил и ёрничал, но я знал, что он всегда готов поддержать моё стремление к откровенности. - Петер Блюм не знаю чем, а я, Филатов, хочу знать, что делаю, и зачем мы нужны. А получается, добыли секретную карту, и нас же за это чуть не расстреляли. - Ну, война - это война. - Ну да, a la guerre comme... ты же знаешь, Лёха, я не трус. - Да, я знаю. - Я умереть готов и убивать готов, только чтобы конкретно знать, зачем и ради чего. А то мы как пешки в какой-то игре там наверху. Кто этот человек, которого мы завтра отбивать будем? Ведь отобьём, а дома его все равно расстрел ждёт, - я разошёлся, раскричался, требуя ответов, требуя ясности от взрослого и надёжного. От того, кого не шатало от неуверенности в свете новых открывшихся истин. Алёше Бобрикову все истины были давно открыты, по крайней мере, так он всегда себя вёл. - Откуда ты знаешь? - Да я только теперь понял, что эта фраза в разговоре генералов значила. "Смерть от немецкой пули его как бы обеляет. Тут решение мудрее". Да и Лукашин его, в случае чего, ликвидировать велел, - я пыхтел, обиженный на весь мир, постигнув вкус вселенской несправедливости. - На войне все умнеют, Филатов. Только этот ум ни к чему. Я его в себе давно задавил, тебе тоже советую. С лишними мыслями в башке не выжить, - Лёша закурил ещё одну папиросу. - Я знаю, за что воюю. За Ляйпцигер-штрассе 13, в городе Берлине. И точка. А ведь я, честно сказать, тебя все ещё за дурачка восторженного держал. - Был таким. - Вот вернись обратно. Помнишь, как Чех говорил: "Видишь пень? Вгони себя в этот пень и сам им стань". А думать, Лёнь, после войны будем. Совету Лёшкиному я, конечно, не внял. Думал полночи про Родину, Сталина, про Ляйпцигер-штрассе. Лёша говорил, что воюет, чтобы отомстить, но я уже тогда копал глубже, видел перед собой не пень, а его - своего единственного товарища - и становился им, а он мной. Издержки профессии. И, выходило, что воевал Алёша не ради мести, а за свою семью, за отнятую у него жизнь, за дом... в несгибаемой величественной Европе. И Родины у нас с ним получались разные. Только что держало меня на моей? Мать, которой давно прислали похоронку? Девочка Этери, чьё лицо было вытеснено из моей памяти другой более важной информацией, другим более близким лицом? На Родину в моём сердце поселилась большая злость. На Родину, на хозяина. Я хотел отделить себя от этой несправедливой грязи, остаться сиротой и найти для себя новую причину поднимать оружие и выходить на смертельные задания. И в то мгновение Ляйпцигер-штрассе показалась мне самым подходящим вариантом. Днём позднее я переосмыслил свои выводы, осознав истинную для себя причину воевать дальше. Когда отец-командир орал про трибунал, причина эта смотрела на меня вишнёвыми глазами, засчитывая на наш общий счет ещё одну тайну. А потом поддержала мою безумную идею возвращаться "пёхом". Хотя я был готов поддержать любое его решение, тогда ещё меня это испугало. Но после трёх месяцев скитаний по лесам, болотам, после голода, стычек с партизанами и фашистами, гниющих ран, до костей пробирающего холода от Великого Диверсанта не осталось ничего старого - ни страха, ни восторженности, ни сомнений. Только уверенность, решимость и знание, что воюю я за Бобрикова Алексея Петровича.