Бег

Говоря со мной, не слушать другого голоса, обещая мне, не помнить других имен. Вы живете здесь с указанным сроком годности, в  каждом прячется до срока и яд, и мед. Я пришел к вам в этом мире, и вы поверили, позабыли небо да налились свинцом. У меня есть земля, над землей вырастает дерево. Птица вьет гнездо, выводит своих птенцов. (С) Кот Басё

До самой Абхазии полноценного отдыха у нас не было, впрочем, это примиряло меня с совестью, чей голос так некстати пробудился во время нашего опасного возвращения. Тысячи воевавших на передовой ежедневно отдавали свои жизни, сдерживали врага, пока мы, трусливо поджав хвосты, ползли на Восток. Но соизмерить риски их и нашей службы мне так и не удалось. Алёша стоически и с завидной регулярностью напоминал мне о том, что думать вредно, и часто перед сном, конечно, когда удавалось поспать, отвлекал меня историями то про Берлин, то про весь род Бобриковых, будто в голове у него была отпечатана летопись. Волею судеб через пять лет Алёша и меня вписал в своё достойное семейство, и фамилию его я носил пусть и недолго, но с особой затаённой гордостью. Я слушал его голос, проваливаясь в дрему, и прочнее убеждался в обретении своей точки опоры. А потом, в очередной раз совершив невозможное, мы ворвались в лето 43-го, подхваченные вихрем наградной и отпускной эйфории. Выбросило нас на Черноморский берег под палящее солнце, безжалостно впечатав в острые камни и укрыв неласковой волной - так неприглашенная Любовь вступила в свои права, сметая следы войны и нас вместе с ними. И первой жертвой её пал Григорий Иванович - как самый опытный и самый неудовлетворённый. Изо дня в день не забывал он припоминать нам с Алёшей наш провал на задании, кричал, что из-за нас он не мог наслаждаться обществом Клавдии, банькой, рыбалкой и холодными росами северных широт. Мы молчали. Потому что так было нужно, хотя все трое знали, что не забрали нас не из-за провала операции. Нас списали со счетов, но мы вернулись в строй по причине несгибаемой тяги к жизни, и это значило только одно - стоило забыть о собственной расходности, лезвием ножа был весь наш путь, и к логическому завершению подошёл он где-то в Берлине. До тех пор правда не имела значения. И вот Григорий Иванович, мучимый длительным воздержанием и стесняемый местными законами, которые он, впрочем, признавать не спешил, чем заставлял нас за себя краснеть, впал в состояние мальчишеской влюблённости в нашу квартирную хозяйку. То, конечно, была не квартира, а дом, райский сад, из которого, мы знали, нас вскоре погонят дальше на север, чтобы вернуть на оставленный круг преисподней. Хозяйка - Лана Георгиевна - была симпатичной скромной женщиной, но на мой вкус семнадцатилетки слишком старой. Алёшка же, обезьянничая на манер нашего отца-командира, пускал слюни и крутился под ногами у Калтыгина, чем вызывал немало ревностного гнева. Как выяснилось позднее - сразу почуял беду и пытался отвлечь Григория Ивановича соперничеством, правда, это не помогло. Я же тогда вступил в тот возраст, когда юноша, разочарованный первым опытом, находит для себя иной путь - путь монашеского рыцарства - считая, что навсегда отказал себе в способности любить. Калтыгин думал, что я все ещё страдал по погибшей Тане, что меня бесконечно обижало - никто из моих товарищей не верил, что она была мне подругой, а Григорий Иванович позволял себе фривольные шуточки об умершей комсомолке. И никто из них не знал ни про повариху Маню, которая удовлетворяла со мной свои странные фантазии, подкармливая манкой на своих коленях, ни про скверную историю с Инной Гинзбург, испортившей во мне ту чистоту, что делала меня ребенком. Они не знали, потому что я стыдился рассказывать, я не знал о любви в сущности ничего, и поспешил наречь её излишней, гадкой и неподобающей эпохе. Ведь даже моя светлая детская влюбленность в Этери истлела и стерлась в памяти за ненадобностью. Мой мир, моя война вертелись вокруг Алёши, и я считал, что это выше и важнее какой-то там любви. Сейчас, оглядываясь назад, я поражаюсь тому, насколько глубоко заблуждался. За каких-то пару дней Калтыгин измучил и Лану Георгиевну и нас своими неуемными неуместными страданиями, но нам с Алёшкой хотя бы было куда от него бежать. На рассвете я поднимался на пробежку, пока солнце не разогрело землю и воздух, наслаждался почти домашним запахом местной природы. Алексей выскальзывал незамеченным из дома чуть позже, устраивался на пригорке, курил и безотрывно наблюдал за мной; я чувствовал его взгляд, поворачивался, жмурясь, на восток и махал издали рукой. Потом мы вместе шли к берегу, плавали и горели на солнце до самой ночи. Соль белыми разводами оседала на загоревшей коже, отзвуки войны были здесь не слышны, и мы наслаждались этой тишиной и обществом друг друга. Я до сих пор, если закрыть глаза, слышу шум прибоя и ощущаю на коже ласковое абхазское солнце. Одним вечером после очередной пьяной бузни нашего отца-командира мы с Алёшей возмущённые и уставшие сбежали к морю по кромешной темноте, рискуя целостностью собственных ног, но дорожка была проторённой, и мы не чувствовали опасности. Я тогда поделился с Лёшей своими размышлениями обо всей этой любовной суете, но он только рассмеялся, я уже готов был надуться как мышь на крупу, когда он спросил меня про Этери. Мне было нечего сказать, и я лишь равнодушно пожал плечами, оставляя эту историю в далёком прошлом, что, бесспорно, читалось в моих глазах даже в темноте. - На войне, Лёнечка, без любви ничего не сделаешь, - Алёша поцеловал меня, и это стало такой неожиданностью, что я едва ли успел понять, что произошло. А потом завертелось, как в водовороте, мне показалось, что я в его поцелуях тону, или в самом Алексее, проваливаюсь куда-то меж его ребер с отчаянным стоном, напрочь забывая о времени и месте действа, поглощенный только внезапным его единством с нами. Мир был нами, а мы были им. Алеша пах счастьем, победой над всем злом, правдой... всем тем, что важнее остального сущего, и я, оказавшись сверху, вгрызался в его рот голодным зверем, победно наслаждавшимся своей самой ценной добычей. Я просунул руку под его шею, чтобы обнять, чтобы крепче прижаться и ничего не упустить. Не оставить никому и кусочка. В миг познал жадность, столь порицаемую в нашей нерушимой свободной советской стране, и в этот же миг ещё раз потерял и родину, и свои рыцарские ценности, и все презрение к сердечным привязанностям. Точка моей опоры сместилась, и вместе с ней я провалился к Алёше Бобрикову под рёбра. В сущности, о любви я ничего так и не узнал. Но эти знания в Лёшкиных объятиях мне ни разу и не понадобились.