Все суета

- Бродяга, - шепчет мужчина, едва заметно шевелит губами, тянет носом воздух. Черные когти чиркают о промозглый булыжник улицы. Пес трусит по камню, подбирая лапами морось. Огромный черный пес, чьи бока клубятся прогорклым туманом. Едва ли он признается, что вторую неделю к ряду несет дозор – мужчина, с каленой осанкой, в черном убранстве до самого горла. Истукан, аскет, скала, чьи плечи обтесаны лондонским климатом, словно некогда острые выступы. И, если кто посмотрит из окна, увидит нетипичную для площади Гриммо картину: два абсолютно черных существа стремятся навстречу друг другу. В другой ситуации едва ли подозрения могли возникнуть: обветшалые ступени к дому под номером 12, черная дверь с облупившейся краской, окна с десятилетней копотью служили бы парочке идеальной мизансценой. Но площадь Гриммо – это типичные английские маггловские жилища: выбеленные оконные рамы, велосипеды у кованой изгороди, ажурные занавески, фикусы, звон столовых приборов, фасады спокойной окраски. Клерки и домохозяйки давно прикончили ужин, погасили свет, разбрелись по спальням, креслам-качалкам, библиотекам – ежась, запахнув халаты, кинув случайный взгляд на противоположную сторону улицы. Кто-то – мимолетно, другой же – тревожно. Там, под дождем, что-то происходило. Этот момент почти интимный – собака смотрит в глаза человека и, поразмыслив, взвесив собачьи думы, ныряет мордой в ладонь. Пальцы аскета, мерцая словно в дождливой ряби, дрогнув, зарываются в густую шерсть по фаланги. *** В полумраке прихожей стоят два человека. Пламя настенных свечей бередит напряженные лица. - Северус, - решается он разомкнуть побелевшие губы. Человек его сверлит взглядом. Черная ряса – извольте, черные пряди, черные мысли. - Благодарю за гостеприимство, - сухо бросает он. Костлявые пальцы просачиваются – тягуче и медленно. Вьются в ладони мужчины, словно сорные лозы, приподнимают манжеты. Это рисковая точка, особенная, созданная для духов и поцелуев. Сириус целует ее указательным пальцем, изобличает сухожилия, и Северус видит это. Не здесь, не в этом времени и месте, но сухие губы на изнанке запястья он видел ночами последние 13 лет – и видит сейчас. Бродяга знает, чувствует трещину в каменном человеке, что за минувшие годы превратилась в расщелину, и потому – лишь указательным пальцем ласкает прозрачную кожу. Их убранство – красноречивейшее из олицетворений. Снейп, закованный в латы целомудрия и страха: лишь пальцы и губы белеют в непроглядном обелиске сего человека. Вот уж кому надлежало родиться Блэком. Сириус – без одежды, без шерсти, нагой и бесстрашный, шарнирная кукла с большими глазами. Глаза – единственное, что Азкабан ему оставил, кувалдой пройдясь по щенячьему телу. Он замечает колючий взгляд на грудине: словно корявые корни тянутся ребра под кожей. Он пожимает плечами и щелкает пальцами. Кикимер услужливо держит одежду в тщедушных ручонках. - Пройдешь? – шелестит он, пергамент словно, и, принимая одежду у эльфа, шагает в сторону гостиной под шквалом проклятий одного из семейных портретов. Снейп тенью ползет по длинному коридору, пламя свечей обрамляет изгибы обоев, частокол позвоночника Сириуса, впадины на его ягодицах. В гостиной Блэков, что в подземельях зельевара – затхло, сыро, пустынно. Бродяга прячет лицо в стакане бурбона: он уже в вельветовом пиджаке, туфлях и тонких брюках – ни дать, ни взять, богемная аристократия. Снейп чинно опускается на тахту. Блэк приглашающим жестом кивает на бутыль. Зельевар кривится, но соглашается. *** - Неважная из тебя псина, - прерывает получасовое молчание Снейп. Блэк усмехается и кивает: - Я чувствовал твой запах, - он одним глотком опустошает стакан, - но не был готов к разочарованию, случись так, что это не ты. Снейп криво улыбается. Ему тихо и тепло. Запах сырости, коим изобилует цитадель Блэков, настолько въелся в ноздри, что кажется чем-то неотъемлемым в его жизни. Он не мешает чувствовать другой: пряный, ореховый, каштановый, бархатный, коньячный, многогранный, густой, обволакивающий. - Я скучал, - уставившись в душу, вываливает Блэк, - все эти годы, в Азкабане. Он не подпирает хмельную голову рукой – напротив, сидит, словно струна. - Я знаю, что безобразен, - изрекает буднично, разглядывая мушиное дерьмо на столешнице. - Помолчи, Блэк. Блэк запускает пятерню в поседевшую местами гриву – единственное, что осталось от его былого пышущего превосходства – и откидывается на спинку кресла, взывая глазами к люстре: - Зачем ты пришел?