Все суета

То была лебединая песнь. Красивая, дикая, прощальная. Пальцы зельевара безвольно расслабились меж сириусовых. Кульминация. Развязка. Эпилог? Странно лежать на растрепанных влажных простынях, с пульсирующей промежностью и уничтоженным достоинством. Кричать вот так не в пустоту, но в присутствии кого-то – сильно даже для него. Черный взор плывет по контуру чужих ногтей, по венам и сухожилиям лучевой кости. Ему не страшно, но он не хочет поворачиваться. Гораздо проще, когда партнер поднимается и уходит, оставляя тебя на грязном белье. Блэк уходить не собирается, ведь это – его дом и его спальня, в конце концов, а значит – встреча с его взглядом неминуема. Зачем это, наконец, произошло? Для того, чтобы тишина подземелий казалась впредь еще более давящей? Гулкие шаги в стылых коридорах – более обреченными? Он попросил своего альфу, и расцвел – на закате. Затем лишь, чтобы, через пару багряных, ярких, незабываемых мгновений, увять и осыпаться? Сплошная риторика, но более в преисподней предаваться нечему, ему ли не знать. А рука все еще покоится в чужой ладони. Северус знает: грядут темные времена, но Блэк движим лишь жаждой мести. Он узколоб в этом своем импульсе, он слеп. И целеустремлен. Не то, чтобы это заслуга Снейпа – просто Бродяга всегда был таким. Привык получать все, что захочет. А хочет он – Северуса. И больше времени. Сейчас у них есть время, но как им воспользоваться? *** - Кикимер, прибери здесь. И держи язык за зубами. Домовик осклабился, но подчинился. - Почему ты снова одет? – в скованную черным саваном спину зельевара. Тот лишь на мгновение замер в дверном проеме, не повернув головы. Он вновь был тем же, что и прежде: до последней застежки на манжете, до последней черной пряди, выбившейся из-под высокого воротника. До мельчайшего чопорного движения. - Северус, посмотри на меня. Штука в том, что у Снейпа не было на такой случай подходящего сценария. Ему не нужно было уходить, но и оставаться он не привык. Что там еще может быть? Вино, бренди, молчание? Чего уж хуже? А Сириус лишь изучал удаляющуюся спину, скрестив руки на обнаженной груди. - Посмотри на меня, Северус. *** Конечно, он уже далеко ушел от юношеских пламенеющих чувств, но все еще, как наивный мальчишка, мечтал, что Бродяга возьмет его за руку, не сможет просто смотреть в спину, потому что… Любит? И, конечно, Бродяга взял - ведь правда любит же. Тем же щемящим жестом обласкал мажье запястье – тонким указательным пальцем. - Я же просил посмотреть на меня. И Северус посмотрел. Неожиданно нежно сплел пальцы, глаза сверкнули красиво. И то были самые изысканные драгоценные камни, на кои только способен творец мироздания. Они обнялись, они дышали друг другом. Они давили слезы, а комья горечи – давили горла. Будь они подростками – взвыли бы в голос и повалились на пол в отчаянном стремлении оставаться в объятиях друг друга как можно дольше. Но они - двое обреченных взрослых мужчин. Смотреть в лица друг друга, изучать отпечатки времени, молодости, ошибок и недомолвок. Видеть своими глаза, куда их привела глупость, упорство и стечение обстоятельств. Они встретились, после стольких лет и самоистязаний. На один вымоленный Северусом вечер, на все эпизоды, что еще произойдут с ними до конца всего. Они знали, что будут отныне рука об руку. Курьез, оказия – они по разные стороны баррикад, но все – ради благополучия другого. Не это ли судьба истинной пары? - Блэк, мне надо уйти, пока снова не началось, - но не отступил ни на шаг, руки не выпустил. - Зови меня по имени, Северус. И он зажал статного зельевара, словно студентку в школьном коридоре. Только в холле фамильной обители. Густой глубокий взгляд: Бродяга не оторвал его от угловатого лица, острой скулы, целомудренной шеи, даже когда ладонь омеги стальным хватом сжала пальцы. Половица жалко всхлипнула – они уже вплотную. Одна рука – в снейповой, другая освобождает омежью шею от удавки воротника. Омегу трясет, волнистые посребренные волосы трещат в чужом кулаке. Черная ткань на белой коже – просто, прозаично, но изысканно. Эбонитовый обелиск, грифель, тетива. Сириус желает окрасить красным и впивается зубами в бумажное полотно кожи. Сургуч, печатка, герб. Северус Снейп – мой. Моя омега. И принадлежность эта полнит нутро Северуса теплой, поблескивающей, словно слюда, благодатью. Вот и его место нашлось, сквозь годы отчужденности и эмоционального аскетизма. Место, где его всегда ждут и всегда – рады. Его остов, остров, убежище, тихая гавань. Дом, что в прорези пространства. Дом, которого нет на карте, но есть – в ладонях, прядях, губах, лацканах и отворотах пиджака всего лишь одного человека. Но, опять же: для одного - «всего лишь человека», для другого – целого мира. Они больше не играют в неприступность, неприкосновенность. Их обоих не существует - Сириуса, по крайней мере, точно. И вот это – настоящая свобода, что живет и будет жить от мгновения к мгновению, за закрытыми дверями, вдали от чужих глаз и насмешек. До самого конца, ведь у обреченных нет времени на взаимные упреки, сомнения и раздумья. Время поджимает – они оба это знают. Так стоит ли его тратить на что-то кроме друг друга? Наверное это хотел сказать Северус, стоя под дождем, вглядываясь в мглу, дожидаясь свою псину. Блэк смотрит в душу, опаивает здравомыслие коньячным взглядом. Снейп поднимает ладонь к шее, накрывает ею красную выступающую метку. Ровная осанка, прямой колючий взгляд, необычайно серьезный для такого откровения. Но ведь для зельевара это много значит. Он сильный и несгибаемый. Трепетно касается холодными губами сириусовой скулы. - Дамблдор узнает, - а пальцы лелеют метку, словно мимолетное видение. - Пусть это будет для него предупреждением.