Ин и Ян

      Поиск доказательств вины Цзинь Гуаншаня растянулся на несколько месяцев. Не потому, что в это дело вмешивался кто-то со стороны: отец Гуанъяо не имел настолько сильных покровителей. С мафией он если и был связан, то лишь косвенно, являясь для нее максимум одним из торговых партнеров. Причем наверняка не особо важным. Называть какие-либо имена Цзинь Гуаншань все равно никогда не решился бы, понимая, чем подобное грозит, так что им вполне можно было пренебречь, предложив выплывать самостоятельно. Не вступать же ради кого-то столь малозначимого в конфронтацию с полицией — причем уже вторую за сравнительно малый срок. А сам Цзинь Гуаншань тем более не мог повлиять на следствие.       В общем, палки в колеса полиции никто не вставлял. Но зато они сами отнеслись к своей работе со всей ответственностью, не торопясь с ее завершением. Получить признание преступника, несколько лет назад напавшего на мать Гуанъяо, они считали недостаточным; нужно было добавить что-то еще, что-то более надежное. С этой целью следователи подняли все поступавшие когда-либо на клубы Цзинь Гуаншаня жалобы, рассортировав их по принципу: «Можно подозревать участие в произошедшем владельца клуба или нет». Выбрали для себя что-то более-менее подходящее и начали детальный разбор каждого отобранного случая. Помимо этого, друзья Не Минцзюэ подключили к этому делу еще и своих коллег из отдела по экономическим преступлениям, чтобы те тоже что-нибудь нашли, только уже по своему профилю.       Работа выходила достаточно кропотливой и сложной. Однако за такое громкое дело была обещана и соответствующая награда; может, даже повышение в звании. Вот полицейские и старались вовсю. Кроме того, их еще и начальство подстегивало: это дело стало одним из приоритетных, получив статус образцово-показательного. Так что полиция на протяжении нескольких месяцев планомерно доводила его до ума, чтобы таким образом продемонстрировать всем свой профессионализм и высокое качество работы.       Одновременно с началом расследования Не Минцзюэ начал беспокоиться о безопасности Гуанъяо. Мужчина не мог не опасаться того, что Цзинь Гуаншань попытается как-то навредить своему внебрачному сыну. Да, большого смысла в этом не было — все равно ведь следствие уже перестало полагаться на показания одного только Гуанъяо, сосредоточившись на поиске других свидетелей и улик. Так что присутствие или отсутствие Гуанъяо на суде уже мало что решало. Но ведь оставалась еще и банальная месть. Если бы не Гуанъяо, если бы не история его жизни, о которой стало известно, то и никакого расследования бы не было. Поэтому Цзинь Гуаншань вполне мог задуматься о мести. Конечно, глупо затевать подобное, находясь под пристальным наблюдением полиции, однако такую возможность все же нельзя было исключать. И чем потом сожалеть, лучше было побеспокоиться обо всем заранее.       Подумав так, Не Минцзюэ вызвал Гуанъяо к себе в кабинет и рассказал о своем решении приставить к нему телохранителя. Это действительно было просто уведомление: Не Минцзюэ не ждал возражений, ведь Гуанъяо и сам должен был понимать, что так будет лучше всего. Однако реальность вдруг сильно разошлась с ожиданиями.       — Я отказываюсь, — заявил Гуанъяо. Он неестественно выпрямился в своем кресле и твердым, уверенным взглядом смотрел на Не Минцзюэ. Если обычно весь вид Гуанъяо выражал готовность к диалогу и компромиссу, то сейчас он точно был намерен до последнего стоять на своем. — Мне не нужны телохранители.       — Не нужны? — недоверчиво спросил Не Минцзюэ, гневно нахмурившись. — По-твоему, никакой опасности нет?       — Почему же, есть, — спокойно признал Гуанъяо. — Но она относительно небольшая. Отец сейчас под наблюдением и немногое может сделать. Мне достаточно просто нигде не ходить в одиночку. И, конечно же, не гулять по ночам.       — Этого недостаточно, — резко возразил Не Минцзюэ. Он сузил глаза, глядя на сидевшего напротив Гуанъяо, и так же жестко продолжил: — Я обещал тебя защитить, и я свое слово сдержу.       — А я говорю — не надо, — столь же упрямо повторил Гуанъяо. — Кого бы ты ко мне ни приставил, я не буду с ним сотрудничать. Так что не трать понапрасну ни свои деньги, ни время других людей.       — Мне тебя что, еще уговаривать нужно? — взъярился Не Минцзюэ. — Как маленького ребенка?!       Гуанъяо покачал головой.       — Меня не нужно уговаривать, — уже более мягко, со слабой улыбкой произнес он. — Меня нужно услышать. Я уже говорил, но повторю еще раз: мне нужен только ты сам. Именно ты, а не твоя защита или твои деньги. Не нужно тратить их на меня. Я справлюсь сам. Я не хочу доставлять тебе никаких неудобств.       «Что за игру ты сейчас ведешь?» — Не Минцзюэ уже задавал ему этот вопрос. Сейчас он захотел задать его снова, но не стал — все равно не смог бы понять, ложь в ответ слышит или правду.       Телохранителя он к Гуанъяо все-таки приставил, еще в начале марта — капризы капризами, а безопасность прежде всего. Что бы Гуанъяо на самом деле не задумал, Не Минцзюэ в любом случае хотел видеть его живым и здоровым. Поэтому и поступил так, как посчитал нужным. Гуанъяо сделал то же самое: он, как и предупреждал, отказался от любого взаимодействия со своим охранником. Не говорил с ним, не предупреждал его об изменении своих планов и вообще делал вид, будто никакого телохранителя у него нет. Однако в целом все же несильно осложнял ему работу. Офис-университет-магазин-дом — вот и весь маршрут Гуанъяо. Так что присматривать за ним было нетрудно. К счастью, только наблюдением телохранитель и ограничивался: Цзинь Гуаншань оказался разумным человеком и воздержался от каких-либо опрометчивых действий. Так что, как Гуанъяо и говорил, особой необходимости в телохранителе не было. Однако Не Минцзюэ все равно продолжал платить этому человеку — так было спокойнее. Потерять Гуанъяо было бы слишком тяжело.       Даже просто расстаться с ним оказалось сложно. Не Минцзюэ в конечном итоге так и не смог — решив выгнать Гуанъяо из своей жизни, он нашел повод, чтобы оставить его хотя бы в своей компании. Не Минцзюэ надеялся, что эта поблажка станет последней, однако на деле она оказалась лишь первой из многих. Спустя недолгое время Не Минцзюэ снова не смог устоять перед соблазном и воспользовался своим служебным положением, чтобы иметь возможность хотя бы видеть Гуанъяо, пускай даже и изредка. Да, записи с коридорных камер были плохой альтернативой глазам, но хоть так. При этом Не Минцзюэ прекрасно отдавал себе отчет в том, что нарушает свой же приказ — хотя прежде не допускал у себя подобного. Раньше он никогда не позволял себе идти на поводу у своей слабости; лишь случай с Гуанъяо стал исключением. И только на этом поблажки не закончились. Сами обстоятельства раз за разом складывались так, что Не Минцзюэ подвергался все новым и новым искушениям.       Гуанъяо, как и было велено, больше не приходил к нему в кабинет. За исключением тех случаев, когда Не Минцзюэ сам вызывал его к себе, Гуанъяо старался вовсе не показываться ему на глаза. А когда требовалось что-то доложить или уточнить, он каждый раз присылал вместо себя своих коллег. Казалось бы — все хорошо, все правильно, все, как Не Минцзюэ и приказывал. Однако на самом деле это обстоятельство стало очередным испытанием на прочность. Работать с коллегами Гуанъяо оказалось слишком тяжело; не потому, что эти люди были какими-то безнадежными глупцами — вовсе нет. Будь так, Не Минцзюэ не держал бы их у себя. Просто все они слишком проигрывали в сравнении с Гуанъяо. Тому ничего не требовалось подробно «разжевывать», как и повторять одно и то же объяснение дважды; он все понимал с полуслова. Более того, Гуанъяо еще мог дать ценный совет практически по любому деловому вопросу, тем самым помогая выбраться из сложной ситуации. В ходе разговоров с ним Не Минцзюэ лучше собирался с мыслями и таким образом доводил до ума начатые идеи. Эти беседы несли в себе и другую пользу: Гуанъяо всегда мог найти такие слова, какие вернули бы уставшему и злому Не Минцзюэ хорошее настроение. Даже одна его улыбка уже приносила Не Минцзюэ радость.       Да, лучше Гуанъяо помощника было не найти. Никто не мог его заменить, поэтому было вполне естественно, что и у его коллег ничего не получалось. Они старались, очень старались, однако все их усилия вызывали у Не Минцзюэ одну только злость и раздражение. Эти их постоянные переспрашивания, уточнения, судорожные попытки записать его слова в какие-то блокнотики, общий нервный вид и промедление с ответом на вопрос — все это раздражало. А успокоить Не Минцзюэ и избавить его от этой злости было некому. Это под силу было только Гуанъяо, а он… не приходил, потому что его все еще не звали. Не Минцзюэ держался своего решения. Однако с каждым днем его воля подтачивалась все сильнее и сильнее.       И где-то в начале мая она все-таки дала трещину. Не Минцзюэ начал задумываться: а не сглупил ли он, приказав Гуанъяо вовсе не показываться на глаза? Гуанъяо ведь руководитель крупного отдела, ему в любом случае надо как-то пересекаться с главой компании — хотя бы ради обсуждения деловых вопросов. А Не Минцзюэ взял и запретил это делать, приказав искать каких-то посредников. Лишняя трата времени и сил. Разве это правильно? Оставить Гуанъяо на работе и при этом максимально ему эту работу затруднить — как ни крути, а такое больше походило на самодурство. Всем ведь будет намного проще, если Не Минцзюэ отставит свою обиду в сторону и снова начнет отдавать все свои распоряжения непосредственно Гуанъяо. А то что это еще за капризы? Личная жизнь — это одно. Работа — совсем другое. И конкретно сейчас Не Минцзюэ позволял своим личным обидам мешать общей работе. Так что хватит уже лишний раз злиться самому и заставлять нервничать других. Все же та категоричность определенно была лишней.       О том, что такие мысли могли быть не более, чем удобным оправданием своей слабости, Не Минцзюэ постарался не думать.       — Я был неправ, когда приказал тебе больше не приходить ко мне в кабинет, — начал он, когда снова вызвал к себе Гуанъяо. Не Минцзюэ всегда признавал свои ошибки, считая это единственно правильным выходом из подобных ситуаций. — Удобнее будет обходиться без посредников, они затрудняют работу. Поэтому я снова начну давать все задания лично тебе. А ты все свои вопросы можешь задавать непосредственно мне. Но все они должны касаться работы. Ничего другого я слышать не хочу.       — Хорошо, Не Минцзюэ. Как скажешь, — безропотно согласился Гуанъяо. Он скромно сидел в кресле для посетителей и не отрывал взгляда от Не Минцзюэ, который в этот момент медленно расхаживал по кабинету. — Я не доставлю тебе неудобств.       Для Не Минцзюэ его мягкий голос был подобен музыке. Особенно после нескольких недель тишины, когда он только и мог, что видеть Гуанъяо на экране монитора. Видеть, но не слышать — этого он себе не позволял. До сегодняшнего дня. Пожалуй, только сейчас Не Минцзюэ доподлинно ощутил, насколько сильно все это время скучал. «Это ведь будет не последняя моя уступка», — вдруг отчетливо понял он. Раз уступив, он уже не сможет остановиться.       Однако какое-то время держаться удавалось хорошо. Во многом благодаря поведению самого Гуанъяо: тот оставался верен своему слову и не позволял себе каких-либо заигрываний, даже улыбок. Он ни разу не попытался как-то пофлиртовать с Не Минцзюэ, а все его разговоры были исключительно по делу. В общем и целом Гуанъяо держался так, как и полагалось обычному работнику офиса. С одной стороны, это успокаивало: Не Минцзюэ все больше и больше уверялся в том, что не сделал ошибки, когда возобновил общение с ним. Тот не пытался снова влезть к нему душу и привязать к себе, чтобы получить с этого какую-то выгоду. Нет, все, что делал Гуанъяо, так это выполнял свои прямые рабочие обязанности. Больше ничего. А обратился с просьбой он всего один раз, причем попросил о том же, о чем и всегда: о «плавающем» графике работы. Гуанъяо ведь еще и учился в университете, так что не имел возможности появляться в офисе каждый день. Поскольку на качестве работы Гуанъяо это никак не сказывалось, Не Минцзюэ никогда не возражал против таких его отлучек. Вот и сейчас пошел навстречу его просьбе.       В общем, не видя со стороны Гуанъяо каких-либо манипуляций и не имея причин подозревать его во лжи, Не Минцзюэ понемногу успокаивался. Но и в то же время чувствовал какое-то разочарование. Подспудно он не мог не задаваться вопросом: почему Гуанъяо так послушен? Почему не делает ни одной попытки сблизиться? Вообще никакой, даже малой? В конце февраля Гуанъяо так уверенно заявлял, что хочет помириться и вернуть то, что было, почему же тогда бездействует? Значит, не так уж и хотелось? Или передумал? Хотя, возможно, он просто опасался ответной реакции со стороны Не Минцзюэ — тот ведь не терпел неповиновения, любого. А если бы Гуанъяо не запрещали, то…       Когда Не Минцзюэ поймал себя на таких метаниях, он сразу же постарался вырвать их у себя с корнем. «Хватит, — жестко сказал он себе. — Ты принял решение. И оно окончательное. Так что перестань уже отходить от него. Хватит потакать своей слабости и надеяться на то, что никогда не исполнится. У тебя уже есть все, что только может быть. Надеяться на большее — только второй раз разочаровываться».       Подобные мечты были слишком хороши, чтобы обязательно воплотиться в жизнь. Нельзя было всерьез надеяться на это. Все, что только можно было получить, Не Минцзюэ уже получил. Да, хотелось большего, но… так ведь тоже неплохо. Поэтому он убедил себя в том, что ему хватит и этого. Лучше ведь, чем совсем ничего.       Так прошло еще два месяца. За это время расследование по делу Цзинь Гуаншаня полностью завершилось; к середине июня доказательств у следователей набралось столько, что хватило на несколько толстых папок. Цзинь Гуаншаня обвинили и в организации нападения на мать Гуанъяо, и в сексуальных домогательствах (один раз чуть не приведших к изнасилованию), и в пособничестве преступникам, и в участии в некоторых финансовых махинациях, и даже в уклонении от уплаты налогов. Адвокаты Цзинь Гуаншаня мигом принялись все это опротестовывать, прокурор — стоять на своем, и таким образом судебные заседания продолжались вплоть до конца июля. Вердикт и вовсе был вынесен лишь в первых числах августа. И решением судьи стало: «Виновен».       Скандал в прессе был оглушительным. Все эти месяцы журналисты освещали едва ли не каждое заседание суда, а окончательный результат и вовсе был напечатан почти во всех крупных изданиях. Причем досталось не только самому преступнику — его семье тоже. Имя Цзинь Цзысюаня, официального наследника Цзинь Гуаншаня, мелькало разве что чуть реже имени его отца. Говорили о молодом человеке разное, но в большинстве случаев комментарии были далеко не самыми лестными. Ведь логично же, что каков отец, таков и сын: даже если сейчас Цзинь Цзысюань ничего дурного и не сделал, со временем дурная наследственность и негодное воспитание все равно должны были как-то проявить себя. Так что он тоже виноват. Если Гуанъяо, который всегда жил вдали от своего биологического отца, да и в принципе стал в этой истории всего лишь жертвой, избежал всеобщего порицания, то его сводному брату пришлось несладко.       Не сказать, чтобы Не Минцзюэ специально следил за всем этим. Скорее, это происходило случайно. В силу своей работы он каждый день внимательно просматривал новости, а в августе стал то и дело видеть упоминание там Цзинь Цзысюаня. Надо ли говорить, как ему не нравились подобные статьи? От своих друзей из полиции мужчина доподлинно знал, что Цзинь Цзысюань не был причастен ни к каким преступлениям; он даже не подозревался в них, ни разу. Законный сын Цзинь Гуаншаня и репутацией пользовался достаточно хорошей — до тех пор, пока не грянула вся эта история. Все обвинения в его адрес были основаны лишь на домыслах, которые происходили из одного только факта родства с преступником. Сын не должен быть в ответе за дела отца, однако в глазах общества все было иначе.       Не Минцзюэ не нравилась все эта ситуация, но, к сожалению, у него не было возможности как-то ее исправить. Полиция уже объявила о полной невиновности семьи Цзинь Гуаншаня, однако большую часть сплетников в интернете это не остановило — злым языкам слишком нравились их рассуждения, ведь те показывали их значимость и ум. А журналисты тем более не собирались так просто соскакивать со столь популярной и обсуждаемой темы, по которой можно было написать сразу несколько статей, а потом выгодно их продать. Когда на кону стояли деньги, вопросы правды и морали отходили на второй план. Так что Не Минцзюэ оставалось лишь злиться и обрывать подобные разговоры хотя бы среди работников своей компании. Он никогда не любил сплетников, а сейчас — особенно.       Однако во второй половине августа разговоры о Цзинь Цзысюане постепенно сменили направленность. Все чаще и чаще Не Минцзюэ стал видеть статьи, в которых рассказывалось о сложных взаимоотношениях в семье Цзинь. В частности, говорилось, что осужденный Цзинь Гуаншань чаще проводил время со своими бесконечными любовницами, чем с семьей. Его разнузданные развлечения описывались до того ярко и красочно, с такими детальными подробностями, что они сами по себе могли послужить доказательством его редких визитов домой. У Цзинь Гуаншаня просто не оставалось на это времени! А в те редкие дни, когда он все-таки появлялся там, госпожа Цзинь не подпускала его к сыну. Она постоянно ругалась со своим мужем из-за его вечных измен и чрезмерного пристрастия к алкоголю, а потому тщательно ограждала своего единственного ребенка от столь пагубного влияния, воспитывая его самостоятельно. Да Цзинь Гуаншань особо и не стремился возиться с сыном. Маленький Цзинь Цзысюань редко когда видел своего отца, тот почти никак не участвовал в его жизни; в школе или где-либо еще, когда требовалось присутствие родителей, всегда приходила только его мать, и никогда — отец. Из-за этого в младших классах наследника Цзинь часто дразнили, называя брошенным ребенком, от которого отказался отец. Так что Цзинь Цзысюаню пришлось смолоду научиться держать удар, отвечая на насмешки презрительным взглядом и колким замечанием.       Эти статьи могли показаться очевидным пиар-ходом в защиту порицаемого всеми Цзинь Цзысюаня, если бы не то, насколько хорошо была подана указанная в них информация. Текст статей был практически художественным, а их сюжет — жизненным, так что они поневоле цепляли, задевая за живое. Как в хорошем романе, история семьи Цзинь раскрывалась шаг за шагом, равно как и все задействованные в ней люди. В результате Цзинь Цзысюань и его мать снискали сочувствие у большинства читателей, а Цзинь Гуаншань сделался еще большим злодеем, чем уже был.       Не Минцзюэ никогда не был дураком, и потому сразу понял, кто стал «писателем» этой истории. Очевидно, это Гуанъяо решил вступиться за своего сводного брата, а заодно еще больше «утопить» отца. Происходящее слишком уж напоминало его обычные методы пиара, а некоторые статьи практически стопроцентно были написаны именно им — настолько совпадал стиль изложения. Тем более, что свободного времени у Гуанъяо сейчас было много: в августе у него стоял отпуск. Он всегда брал его на этот месяц, чтобы отдохнуть одновременно и от работы, и от учебы. В общем, Не Минцзюэ не сомневался в «режиссере» этой истории. И в целом одобрил действия Гуанъяо — тот правильно сделал, что решил позаботиться о своем сводном брате, который, по сути, пострадал ни за что. Защитить Цзинь Цзысюаня было хорошим поступком.       После этой истории чувства Не Минцзюэ по отношению к Гуанъяо ощутимо усилились, как будто получили разрешение на это. Все-таки Гуанъяо и правда оказался достаточно хорошим человеком: он ограничил свою жажду мести только непосредственным виновником смерти своей матери, а непричастным в этом преступлении, наоборот, даже помог. Так что Не Минцзюэ был прав, когда восхищался им — Гуанъяо действительно этого заслуживал. Если бы не смерть матери, произошедшая по вине Цзинь Гуаншаня, в Гуанъяо могло бы и вовсе не появиться ни единой червоточины. Осознание этого отчасти оправдывало его недостатки в глазах Не Минцзюэ, как и уменьшало злость из-за обмана. Он хотя бы мог понять его поступки.       Окрепла не только любовь Не Минцзюэ — тоска и сожаления тоже. В августе он особенно сильно скучал по Гуанъяо, которого почти не видел и не слышал: тот ведь был в отпуске. Хотя изредка Гуанъяо все же появлялся в офисе. Пиар-отдел, снова показав свою беспомощность, то и дело вызывал своего главу из отпуска, и Гуанъяо, следуя долгу, каждый раз приходил своим подчиненным на выручку.       Впервые Не Минцзюэ был рад видеть непрофессионализм своих работников.       Подумал он и о другой возможности встретиться с Гуанъяо. Не Минцзюэ она показалась достаточно удачной, однако, как скоро выяснилось, таковой она была только на первый взгляд.       — Нет, мы с Цзинь Гуанъяо больше не дружим, — безапелляционно заявил Хуайсан в ответ на осторожный вопрос Не Минцзюэ. — Он же обманывал тебя. Я не могу это забыть, а потому и прощать не собираюсь. Не буду я его домой приглашать. Видеть Цзинь Гуанъяо больше не хочу и тебе того же желаю.       Обычно всегда такой покладистый младший брат в этот момент выглядел по-настоящему рассерженным, отчего даже приобрел неуловимое внешнее сходство с самим Не Минцзюэ. «Я и не думал, что Хуайсан способен на такую долгую злость», — невольно подумал мужчина. Оказывается, у него с диди было не так уж и мало общего. Не Минцзюэ и раньше это подозревал, однако сейчас увидел воочию.       В общем, в августе ему пришлось довольствоваться лишь редкими встречами с Гуанъяо. Но ладно бы еще только это. Ближе к концу августа телохранитель Гуанъяо сообщил, что рядом с его патроном в последнее время стал часто мелькать какой-то незнакомый человек. Не Минцзюэ, встревожившись (он ведь именно поэтому и не увольнял пока телохранителя Гуанъяо: опасался, что Цзинь Гуаншань мог оставить для своего внебрачного сына какую-нибудь месть), приказал выяснить про этого неизвестного все возможное. И, конечно же, внимательно следить за его общением с Гуанъяо, после чего докладывать все Не Минцзюэ.       Самые худшие подозрения в итоге не оправдались: неизвестный человек оказался вполне безобиден и не замышлял ничего криминального. Но зато он очевидно ухаживал за Гуанъяо — то в кафе за него платил, то мороженым угощал, то зонт в нужный момент подавал. Случаев было много. Сам Гуанъяо, казалось, никак не отвечал на такие ухаживания, держась дружелюбно, но отстраненно. Однако Не Минцзюэ все равно с головой накрыло удушающее чувство ревности вкупе с тягостным предчувствием приближающейся потери.       Да, он запретил себе даже надеяться. Но на деле все равно продолжал верить в чудо. Не Минцзюэ не мог не сожалеть об утраченном, а потому и не мог до конца избавиться от желания все вернуть. А то и получить даже большее. И, пока Гуанъяо был свободен, эта надежда еще оставалась с Не Минцзюэ; поддерживала его, пусть и пряталась. А сейчас… Сейчас она и правда начала умирать.       Не стоило все-таки потакать своей слабости. Разрывать отношения надо сразу и наверняка, чтобы любая надежда умирала быстро и без мучений, а не так, как сейчас. Не Минцзюэ ведь с самого начала знал это, но все равно позволял себе то одну, то другую поблажку. Хотя кого он обманывал — он ведь в любом случае не смог бы избавиться от чувств к Гуанъяо. Тот ведь был так хорош…       К началу сентября ухажер Гуанъяо начал флиртовать уже в открытую. А Не Минцзюэ в связи с этим стал постоянно пребывать в крайне раздраженном и взвинченном расположении духа. Он не знал, что ему делать, а без точки приложения сил с каждым днем злился все только сильнее. Так и не придя ни к какому решению, Не Минцзюэ просто с головой погрузился в работу, надеясь отвлечься.       Младший брат еще в конце августа начал обеспокоенно посматривать на него. Однако завести разговор на эту тему решился лишь спустя несколько недель, на одном из ужинов.       — Дагэ, — осторожно начал Хуайсан. — Пожалуйста, отложи телефон. Хватит работать, сейчас ведь выходной. Ты и так в последнее время круглыми сутками делами занимаешься, даже не ешь почти ничего. И...       — Нет аппетита, — холодно оборвал его Не Минцзюэ.       Младший брат от его резкого тона вздрогнул и как-то поник, опустив голову. Увидев это, Не Минцзюэ заставил себя смирить гнев и говорить тише.       — Работа здесь не при чем, — чуть спокойнее продолжил он. — Просто я не голоден.       Хуайсан вздохнул.       — Я догадываюсь, что здесь может быть при чем, — признался он. — Все началось ведь, когда ты отослал Цзинь Гуанъяо, да? Дагэ… ты… скучаешь по нему?       Не Минцзюэ промолчал. Врать не хотелось, говорить правду — тем более.       — Ну… если так… я мог бы… э-э-э… — Хуайсан мямлил, пряча взгляд. — Как бы… позвать его в гости. Если ты ему доверяешь, то… Ладно.       Гордость требовала от Не Минцзюэ немедленно отказаться, но…       — Спасибо, Хуайсан. Позови, — голос Не Минцзюэ звучал ровно и уверенно. А сам он понадеялся, что такие меры отвлекут Гуанъяо от отдыха кое с кем другим. Пусть он останется свободным хотя бы еще ненамного.

***

      «Чтоб тебя, Цзинь Гуанъяо! — мысленно ярился в это время Не Хуайсан, прикладывая титанические усилия воли, чтобы скрыть свои настоящие эмоции. — Так и пришлось тебе помогать, гад! Как же я ненавижу эту мерзость…»

***

      Гуанъяо принял приглашение сразу. И в ту же субботу пришел на обед в дом семьи Не.       Поначалу за столом царила мертвая тишина, нарушаемая только переглядываниями двух бывших друзей. Младший брат смотрел на Гуанъяо с непонятным напряжением; тот отвечал вежливой улыбкой, но в его глазах при взгляде на Хуайсана порой мелькало почти то же странное выражение. Но все же по большей части Гуанъяо старался вообще не смотреть на того, кто непосредственно пригласил его сюда; вместо этого он уделял все свое внимание Не Минцзюэ. Как если бы на самом деле пришел сюда только ради него. И эта мысль вдохновила-таки Не Минцзюэ сделать первый шаг, разорвав создавшуюся тишину. Впервые за долгое время он начал с Гуанъяо разговор на тему, которая никак не касалась работы, и тот с готовностью ее поддержал. Выглядел Гуанъяо при этом так, как будто тоже уже очень, очень давно ждал возможности нормально, без лишнего официоза поговорить с Не Минцзюэ. Буквально изголодался по их прежнему общению.       Для Не Минцзюэ этот обед в итоге стал лучшим из всех за последние полгода.       За этим разговором последовали и другие. Не Минцзюэ уже не мог остановиться, да и Гуанъяо, казалось, тоже был не в силах вернуться к прежнему официальному тону. Своего ухажера он, как с удовлетворением узнал Не Минцзюэ, выставил вон, прекратив с ним даже видеться. Все свое свободное время он теперь уделял исключительно Не Минцзюэ.       Теперь они снова, как и прежде, допоздна засиживались в кабинете Не Минцзюэ, и если не работали, то говорили обо всем: о работе, о последних новостях или даже просто о каких-то бытовых мелочах. Иногда такие разговоры они вели в ресторанах — не в тех, что принадлежали Не Минцзюэ, а в других. Занимали там столик в приватной комнате и вели беседы, которые могли длиться часами. И где-то в начале ноября в одном из таких ресторанов Гуанъяо сказал те слова, которые Не Минцзюэ уже давно хотел от него услышать. Но только ни разу не решился по-настоящему поверить в такую возможность.       — Не Минцзюэ, — начал Гуанъяо, как только ушел официант. — Я хочу признаться тебе кое в чем. В двух вещах.       — Каких? — Не Минцзюэ невольно напрягся, хотя внешне остался спокойным.       — Я намерен тебя завоевать, — решительно, как перед прыжком в воду, заявил Гуанъяо. Он отставил тарелку с заказанным блюдом в сторону, положил руки на стол и поднял на Не Минцзюэ твердый взгляд. — Мне нравится то, как мы сейчас общаемся. Совсем как раньше. Но только этого мне мало. Я собираюсь добиться большего и честно сообщаю тебе о своем намерении.       «Слишком хорошо, чтобы быть правдой», — такой была первая мысль Не Минцзюэ. Однако пульс его вдруг резко подскочил, а сам он ощутил приятное волнение, как если бы в глубине души поверил в эти слова. И так ли уж ошибался? Они ведь действительно могли оказаться правдой. Гуанъяо уже давно ничего у него не просил, наоборот, все только отказывался от помощи. Да и брать у Не Минцзюэ ему, по большому счету, стало уже нечего. Все желания Гуанъяо и без того были исполнены: его отец получил свое наказание и сейчас находился в тюрьме, а сам Гуанъяо состоял на хорошей работе, где получал приличную зарплату. Даже долгов у него никаких не было, соответственно, и большой нужды в деньгах тоже. Так, может, он сейчас не врал? Может, ему и правда был нужен уже сам Не Минцзюэ, а не то, что с его помощью можно было получить?       Раньше Не Минцзюэ не позволял себе заглядываться на несбыточное. Однако сейчас впервые захотел рискнуть.       Вот только переступить через свои прежние опасения было все же не так-то просто. Поэтому Не Минцзюэ довольно долго молчал, собираясь с мыслями и подбирая слова для ответа. Так что Гуанъяо, не дождавшись отклика от него, продолжил сам:       — А во-вторых… Не Минцзюэ, тебе нужно еще кое-что знать. На самом деле я уже начал тебя завоевывать, — он сглотнул, не отводя взгляда от недоуменно нахмурившегося мужчины. — Я делаю это на протяжении уже нескольких месяцев. Мне нужно было как минимум добиться, чтобы ты снова позволил с собой видеться. Поэтому в начале весны я нарочно запугал тех работников пиар-группы, которых вместо себя отправлял в твой кабинет. Я требовал, чтобы они дословно запоминали все выданные им доклады и с такой же точностью передавали потом все сказанные тобой слова. Таким способом я добивался того, чтобы они выглядели перед тобой бестолковыми и нервными. Я ведь знаю, как тебя такое раздражает. В результате, как я и надеялся, ты их отослал и снова начал вызывать к себе меня. Летом же я специально попросил одного своего приятеля якобы поухаживать за мной. На самом деле мы максимум дружим, а за то притворство я ему еще и деньги платил. Я просто заметил, насколько ответственно навязанный тобой телохранитель подходит к своей работе. Он следил за моим общением со всеми людьми, которых ни разу не видел и не знал. О некоторых даже докладывал тебе. Поэтому я и решил сделать такой ход. Я хотел, чтобы ты начал ревновать, и чтобы наши с тобой отношения наконец-то сдвинулись с мертвой точки. Тебе ведь было достаточно уже тех, что есть, и без такого толчка ты мог бы и дальше довольствоваться простыми деловыми отношениями. А мне этого мало, я хочу бОльшего. Я еще в конце февраля честно сообщил об этом, когда сказал, что ты мне нужен. Таким образом я сразу обозначил свои намерения и, в каком-то смысле, предупредил о своих дальнейших действиях. И сейчас я повторю свои слова еще раз. Только на этот раз выскажусь уже более прямо — я буду тебя добиваться. Манипуляциями или нет, но я тебя завоюю. Я признаюсь тебе в своих планах, потому что пообещал — больше никакой лжи между нами. Спрашивай меня обо всем, о чем только захочешь, на все я дам тебе честный ответ. Я не повторю прошлой ошибки.       На протяжении всей его речи Не Минцзюэ продолжал молчать. С одной стороны, он почувствовал обжигающую радость от того, что его вера во взаимность существенно окрепла. Однако сомнения в нем тоже подняли голову. Значит, опять манипуляции?! Все это время? Так можно ли верить словам Гуанъяо, раз тот продолжал прибегать к подобным уловкам?       Непростой вопрос. Во многом потому, что при ответе на него Не Минцзюэ не мог полностью доверять себе и своей логике; чувства в нем были слишком сильны. Ему очень хотелось поверить в правдивость слов Гуанъяо, ведь они являлись именно тем, чего Не Минцзюэ желал больше всего. Конечно, глупо снова доверяться тому, кто один раз уже обманул. По идее, Гуанъяо и рядом с собой оставлять бы не следовало — он бы и не остался, не будь Не Минцзюэ так подвержен соблазнам. Он постоянно позволял себе все новые и новые поблажки, вот и сейчас нашел множество убедительных причин, почему ему стоит поверить Гуанъяо. Их набралось так много, что это даже пугало.       — А по-другому ты действовать не мог? — резко спросил Не Минцзюэ, злясь прежде всего на самого себя. Как же часто в последнее время он потакал своей слабости.       Гуанъяо выдохнул.       — Не мог, — твердо сказал он, смело посмотрев ему в глаза. — По-другому я не умею. Это мой недостаток, и я не собираюсь его отрицать. Да, я манипулятор и лжец, и таковым я и останусь, что бы ни случилось. Измениться я могу лишь немного, и только по отношению к тебе. До остальных мне нет дела, только ты мне дорог. Тебе я врать не стану, тебе я буду признаваться во всех своих манипуляциях. Да, я даже близко не идеален. Но даже такие, как я, умеют любить, а тебя я люблю. И именно поэтому я никогда от тебя не отстану. Пожалуйста, Не Минцзюэ… дай мне хотя бы один шанс. Я сделаю все, чтобы его оправдать.       Не Минцзюэ, крепко сжав челюсти, отвел взгляд, переведя его на стену. Как же это было хорошо. Все то, о чем он давно мечтал, да еще и так близко, что даже руку тянуть не надо. Самое большое искушение из всех, что только были в его жизни. И Не Минцзюэ не смог устоять перед ним. Как и всегда, когда дело касалось Гуанъяо.       — Я поверю тебе, — приняв решение, сдержанно произнес он. Даже если его потом снова обманут, ладно. Это все равно будет лучше, чем если Не Минцзюэ медленно убьет себя сожалениями и досадой на то, что не рискнул. — А больше тебе добиваться ничего не надо. О том, что я чувствую по отношению к тебе, ты и сам уже знаешь.       Уже после первых его слов на губах Гуанъяо появилась счастливая улыбка; да и сам он, казалось, весь засветился от радости. И без того приятные черты его лица сделались еще мягче, еще красивей; только посмотрев на него, Не Минцзюэ уже не мог отвести глаз. А от мысли, что теперь он уже мог поцеловать эти мягкие улыбчивые губы, у него захватило дух. Это реально?       — Я бы хотел признания вслух, — Гуанъяо все никак не мог перестать улыбаться. И эта искренняя улыбка очень ему шла. — Но я не буду жадным. Пока мне хватит и того, что я могу увидеть, а прямых слов я могу добиться и позже.       — А я буду добиваться того, чтобы ты меньше врал, — с нажимом сказал Не Минцзюэ, решив сразу все прояснить. Усилием воли он сосредоточился на первостепенных задачах. — И меньше занимался манипуляциями. С недостатками надо бороться. Раз сам ты не хочешь браться за их исправление, то это буду делать я. Хуайсана учу и за тебя возьмусь.       — Пусть так, — без раздумий согласился Гуанъяо. — Хотя должен сказать, что эти навыки мне еще пригодятся для работы. Пиар ведь, по сути, та же манипуляция, только называется иначе. Конечно, здесь тоже следует соблюдать меру, но мне хорошо это удается. А вот о Не Хуайсане, раз уж ты о нем упомянул, такого сказать нельзя. Он далеко не глуп, но ленится заниматься серьезной работой. Даже твой больничный ничему его не научил, он все еще избегает своих прямых обязанностей. А ведь он твой наследник, и должен быть ответственнее.       — Ты опять манипулируешь? — с подозрением спросил Не Минцзюэ, снова нахмурившись.       Гуанъяо кивнул.       — Да, — честно признался он. — Хочу уговорить тебя хорошенько взяться за Не Хуайсана. А то у него слишком много свободного времени, которое он расходует на разные глупости, причем безо всякой меры. Пусть лучше займется делом.       — Похоже, у вас с Хуайсаном взаимная вражда, — Не Минцзюэ покачал головой. — Он тоже недоброжелательно настроен по отношению к тебе. В чем причина такой долгой ссоры? Дело только во мне или в чем-то еще? Я бы хотел вас помирить, поэтому мне нужно знать.       Гуанъяо скромно опустил глаза.       — Я не могу ответить на этот вопрос, — заявил он с невинной улыбкой. — Это ведь не мой секрет. Спроси лучше у своего брата, а я потом скажу, правдив его ответ или нет. И да, сейчас я снова манипулирую. Хочу, чтобы Не Хуайсану досталось по всей строгости, вот и уговариваю тебя задать ему неудобный вопрос.       «Кажется, работы здесь будет даже больше, чем я себе сейчас могу представить», — мысленно резюмировал Не Минцзюэ. Между близкими ему людьми, похоже, была целая война, которую требовалось как-то привести к миру.       Сложная задача.