Vive, o Mexico!

«...те прямо надели чистые, белые рубахи.»

Raised By Swans — We Were Never Young

Они с Андерсон лениво перебрасываются картами на койке. До отбоя двадцать три минуты. Играют на всё ту же старую фотку, где они вдвоём на выпускном, такие безраздельно радостные с нелепыми лентами выпускников, напоказ перетянутыми через плечи. У крепко прижатой за талию к Фостеру девушки обалденные светлые кудряшки: они собраны в немыслимую причёску с заколками и блестяшками и красными ленточками. Настоящая Андерсон вдруг повышает ставку — кладёт поверх полароида именно такую ленту, и сержант отвлекается на подчинённую. — Что ты на это скажешь, служивый? — говорит она и тянется к лохматой макушке Рейгана. Он усмехается и треплет её по коротким волосам в ответ. Кудряшек ему не хватает. Дело же не только в них. Сослуживцы переговариваются на фоне. Юный мальчишка с веснушками всё перечитывает свою библию — заучивает наизусть одни и те же строчки или, напротив, каждый раз находит что-то новое? Парень с бороздой от пули на виске отстранённо отжимается; его бледнолицый товарищ, который не может похвастаться такими же мускулами, просто пьёт тайком от начальства. Ему насрать, что сержант Фостер сидит в трёх метрах. Сержант Фостер ему эту бутылку и проиграл. Рейган не очень любит азартные игры, но это всё, что у них есть. У него оказывается выигрышная комбинация, и поставленное на кон справедливо достаётся победителю. Андерсон надувает губы, но не очень правдиво; всё равно ещё возьмёт реванш. Правда, теперь не ясно когда. — Эй, Рейг. Боишься умереть, а? По её лицу не понятно, спрашивает ли она всерьёз. По Фостеру не понятно, может ли он вообще отвечать на такие вопросы с должной серьёзностью. Она же знает его, как облупленного. Знает, чего он на самом деле боится. Хорошо помнит, как он ненавидит её просто за то, что она здесь. У Фостера хватает ума сказать: — Завтра никто не умрёт. И честно улыбнуться. Ему не нравится новое служебное звание, но если строишь сам — строй хорошо. Он выполнит свою работу. Армия — не самая страшная штука. В армии можно заводить друзей. На войне нельзя. На войну надо идти одиноким и злым. — Ты же никогда не был в горячих точках. Откуда тебе знать? — А тебе откуда? Вся эта напускная шутливость в итоге и спасла их странные отношения. Андерсон не умеет злиться так непосредственно, как ребёнок, как Фостер; она просто плачет. Он этого не забудет. Её лицо, когда он достаточно резко дал ей понять, что отношения — это не для него. А эта дурочка взяла и пошла за ним в армию. Знал бы Мерсер — усмехнулся бы. Он такие вещи не очень понимает. Просто морщит лицо и играет в молчанку. Сколько лет продлится эта их молчанка? Где он вообще? Рейгану теперь не до игр. Он пытается осознать, что на него повесили двадцать три человеческие жизни. И всех гражданских сирийцев на поле действия. Он и арабов-то видел только по телевизору. — Вообще-то тебе бы пошла борода, — задумчиво изрекает Андерсон и хмурится. Фостер не выдерживает и издаёт собачий смешок. — Вот уйдём в увольнение, и ты обязательно застанешь меня бородатым. И с косой по самую жопу. Стану старпёрским рокером! Андерсон смеётся чисто, звонко, и Фостер словно возвращается в школьные коридоры, странно опустевшие после выпуска старшеклассников, что имели привычкой задирать рыжего пацана просто за то, что он строит из себя супергероя. Такая пустая рейгановская жизнь после отъезда Мерсера. Миссис Мерсер отнекивалась чем-то вроде дальних родственников в Маскегоне или учёбы в Иллинойсе. Какая теперь разница? Самый умный Финч просто не посчитал нужным известить близких о своих планах. Рейгана это теперь не касается. Рейган объявляет отбой. Андерсон молодец: Андерсон поддерживает его и вдохновляет. Только нельзя силой заставить человека поверить в себя. Фостер сам себя удавит, если подведёт своих людей. Война — то единственное место, куда он стремился с пятнадцати лет. Если он плох в этом деле, то он и в жизни в принципе плох. В помещении гаснет свет. — Спокойной ночи, — бормочет христианин, закрыв библию. — Спокойной ночи, — отвечает Фостер. Кто-то открывает окно. Рейгану кажется, что ночной ветер пахнет порохом.