Vive, o Mexico!

«С чем сравнить этот рой безмолвных истерик, это тихое горе, всю эту боль? Ну, представь огромное море, и я — берег, И шумными волнами бьётся в меня прибой: мне хочется быть с тобой. мне хочется быть с тобой. мне хочется быть с тобой.»

Фостер просыпается с именем на губах. Ощущение песка на зубах подкидывает его на кровати, и следующее, что он чувствует после тошноты — запах гари. Воняет так, что кишки выворачивает наружу, и Рейган хочет блевать, блевать, как божия овечка, нажравшаяся дерьма — было бы только чем. Он не жрёт третьи сутки — кусок в горло не лезет. Может, алкоголь просто выжег ему желудок вместе с чувством голода. А может, оно ушло из-за кошмаров — таких, как сегодня, из-за которых его панельная халупа потихоньку догорает дважды в неделю, а ошалелая соседка с глазами по четвертаку замахивается огнетушителем. Песок оказывается огнетушащим порошком. ...А может, вся Сирия ему только приснилась? В Чикаго у него была квартирка на первом этаже, в которую пару раз в месяц затекало воды по щиколотку. Потому что в этом доме никто не умел или делал вид, что не умел чинить трубы. А Рейган приходил отоспаться и смыть с себя вонючий чикагский налёт из автомобильных газов. Или слой крови, которая просто стала чем-то привычным. Незаметно и страшно. Рейган мылся, отсыпался и возвращался в место, которое народ по привычке ещё называл участком — просто потому, что так звучало безопаснее. Потому что полиция — это надежда и опора всех тех, кто боялся выходить на улицы и правильно делал. Потому что полиция не убивает людей. Полиция же, блядь, теперь вместо спасателей и пожарников. Была. Миссис Безымянная скоро начнёт требовать с него денег — просто потому, что её заебало подрываться среди ночи на запах дыма из вентиляции. Она спит так же чутко, как спал Фостер в годы... годы этого пиздеца. Тогда, в лесу — когда любой шорох мог стоить жизни. Когда можно было замёрзнуть насмерть, потому что костры выдают издалека. Когда в его кошмарах были только Чарли, Хельга, Ришар со своим долбанутым мстителем. Слай. Анна. ...Финч. Фостер просыпается с именем на губах. — Мерсер, Мерсер, Мерсер, Мерсер... Огнетушитель с жалобным звоном катится по полу. Миссис Безымянная давно махнула рукой на его загоны. Поначалу звонила в службу спасения, давала какие-то таблетки, которые сразу смывались в унитаз, приводила лысого мужика из самоуправленческой организации, что теперь вместо Департамента. Перестала, когда Фостер набил ему рожу и выставил за дверь вместе с соседкой. Просто потому, что он напомнил ему Прайса. Просто потому, что нахуй всех. Всё никак не оставят в покое. В городе ему трудно. Но в лес он не вернётся. Ни ногой, сука. Иногда Рейган счастлив во снах. Ему снится Финч — Финч на озере, Финч в баре, Финч в чёртовом лесу, Финч в Вайоминге, Финч вместе с Джиной и Мёрдоком. Финч, Финч, Финч. Они заливают в себя нормальную русскую водку, пьют двенадцатилетний «Чивас», пьют лагерное вино, которое каким-то чудом сумели приготовить партизаны — они пьют без конца, курят замечательные сигареты, и что ещё они делают — Фостер никогда не расскажет. Просыпаясь, он засыпает обратно через полминуты и спит по восемнадцать часов в сутки, чтобы только не отпускать это наваждение. Крадёт в магазинах снотворное, которое должно срубать без сновидений, и смешивает с такой популярной в Мексике дешёвой марихуаной — конечно, не настоящей. Вместо травы теперь суррогат. Война сожгла все цветущие сады. Фостер просыпается с именем на губах, когда приходит полиция. Копы здесь грубые — Фостер никогда не позволял себе на службе таких вольностей, какие позволяют мексиканцы. Но его выбрасывают из дома под испанские вопли, и миссис Сука думает, он не понимает их искажённого наречия. Всё он понимает, блядь. Ничего нового миссис Сука сегодня не говорит. Даже не отряхнувшись, Фостер топает в привычном направлении. Бар, к сожалению, не способен перемещаться ближе к разлагающейся квартирке с таким же разлагающимся Фостером в ней, поэтому он снова добирается пешком. Потому что на сорок центов вместо проездного билета можно испить не самой дерьмовой водки. Потому что чем больше у него сегодня денег, тем раньше он отрубится — тем выше шанс не увидеть сегодня Финча. Финча-труженика. Финча-домохозяйки. Финча-ковбоя. Финча-сиделки. Бар встречает его едва заметными вздохами постоянных посетителей. Будь у них демократия, на входной двери табличка «Фостеру вход воспрещён» появилась бы в первый день. Но здесь всё решает Диего — а Диего больше нравится, когда буйные алкоголики платят ему хорошие бабки, а не когда стойка пустует. К тому же, всегда есть Финч, да? Собака, сука, поводырь, которая стабильно каждый вечер взваливает на плечи пьяную тушу Фостера и тащит за угол, к мусорным бачкам, чтобы тот привычно проблевался. Платит за такси, чтобы не сломаться под чужим весом на втором из десяти километров до дома. Фостер и весит-то всего ничего с таким рационом питания. Но и Мерсер не орешек. Теперь. Иногда он вспоминает, что Финча никогда не было в Тихуане. Они не виделись с октября 37-го, если не считать ежедневные визиты в бар и поцелуи по ночам, которые Рейган ещё ни разу не смог отличить от сновидений. Всего пара лет, да? Продержись они, сука, два года, всё было бы нормально. Он ведь однажды уже спас Мерсера, для него это стало новой миссией — потому что, в самом деле, нельзя так жопой рисковать. Оба дураки, которые так и не смогли переступить гордость. Вот так. И Фостер его просрал — просрал последнего друга.

— Иногда... Иногда мне кажется, что я никто и ничто. — Ошибаешься. Ты всё, Финч. Ты — всё.

Он так и не увидел тело — когда Картер показался в штабе, с ним был только Монахан. Они молчали, как партизане, ха-ха, а Рейган куковал в изоляторе. Никто не отправился в леса. Никто. Они просто возвели им символическую братскую «могилу» где-то в районе Детройта. Даже без имён. Это же их выдаст. Выблядки. Он не знал. Три месяца. Новость о смерти Финча вошла в него, как нож в масло — нежно и наверняка. Его спутница по поиску Картера плакала на условных похоронах — она не такая, как Фостер: для неё смерть каждого из партизан была поровну болезненной. До тех пор он думал, что женщина, к которой почтительно обращаются «мисс Делавер», лишена всякой мимики, кроме укоризненного выражения. Поэтому в тот день он не смотрел на неё. — Прости, господи, им все прегрешения... Он мог смотреть только туда, только на могилу — ту, в которой, кажется, он остался и сам.

Фатальный факт на удивление прост: люди конечны, а пустошь, что остаётся на том месте, где должны быть они, — нет.

Дебби даже не спрашивает — просто наливает водку с тоником. Она всегда так делает — оттягивает момент, когда Фостер нажрётся до той кондиции, в которой у него развязывается язык. Он говорит не предложениями — просто несвязными фразами на одну и ту же тему. Никто его не слушает больше. Просто прогоняют иногда. Заебал всех. А говорить больше не с кем. Стоит Финчу открыть рот, как на Рейгана градом сыпятся упрёки. Если позволять ему говорить достаточно долго, он продвигается всё дальше в прошлое, а о былых прегрешениях Фостер не думает, когда бодрствует. Для этого у него есть целые ночи. Когда Финч приходит, Дебби или Ди стараются сбагрить обоих как можно быстрее — потому что кому понравится слушать и смотреть, как человек теряет рассудок? Все, кроме него, знают: этому пьянчуге осталось немного. И положит его отнюдь не алкоголь. Потому что каждый вечер он сам у себя спрашивает, почему ему нельзя носить пистолет. И каждый день ответ всё призрачнее.