Darker than darkness

      — Я проснулся в лагере один — подумать только, он меня даже не подумал разбудить после всего этого кошмарного пути! Я забрался на эту гору, чтобы хоть одним глазком увидеть настоящего живого дракона, не важно, собирался он с ним драться или нет, подумать только, дракон, самый натуральный! Не то, что у меня нет фантазии, но все же некоторая достоверность придает моим балладам ту изюминку, за которые их так любят. Это просто нечестно!       Кое-как, с горем пополам, спустившись с гор, бард даже не надеялся отыскать что-то кроме кружки хмельного пива. Или двух. К третьей кружке, упорно заливающий обиду Лютик ощутил острую потребность в собеседнике, но такого привычного и благодарного слушателя, как ведьмак, с ним больше не было. Однако высшие силы все же покровительствовали несчастному барду — не успел он расстроиться, как к нему подсел высокий лысый мужчина с двумя заплечными сумками и мешочком на шее, предлагая выпить вместе.       — Я все проспал. Понятия не имею, что у него произошло с Йеннифер, но она его отшила. И виноват в этом я. Не знаю, почему. Может, если бы я встал пораньше и был с ними во время битвы, они бы не поругались. Или наоборот, они поругались потому, что я пришёл. Не знаю. Геральт сказал, что все из-за меня, — новый слушатель показался куда приятнее Геральта. Сидел с участливой улыбкой, внимательно смотрел на Лютика темно-карими глазами — так, будто по-настоящему хотел понять. Платил за пиво. — Сказал, что из-за меня все дерьмо. Всегда только из-за меня. Ребенок-неожиданность… Как будто это я заставил Геральта орать на весь зал о своем прибытии! Лезть за стол с королевой, вмешиваться в эту потасовку. Как будто это я ляпнул про награду! Мог попросить что угодно, хоть денег, хоть коня, да хоть домик у моря, так нет же, гордый! Ну да, я был рядом… и что я мог сделать? Что я вообще могу… Джинн… Как будто это я придумал его ловить, да мне даже желание загадать не удалось! Я чуть не умер! Да я его даже остановить пытался… что я мог сделать? Я простой бард, человек, не ведьмак и не чародей, я ничего не могу. Я так старался… как умею. У него никогда не было друзей… возлюбленных… никого, кто позаботился бы о нем. А я не мог делать для него больше. Хотел, да. Но не мог.       Лютик уткнулся в кружку — какая это по счету? Пятая, седьмая? Он не помнил, сколько уже выпил, но выпил явно недостаточно, чтобы повеселиться. Чем дольше он говорил, тем сильнее разгоралась обида: он всего лишь пытался поддержать расстроенного ведьмака, отвлечь, а вместо этого сделал только хуже.       — Ничего, — попытался утешить сам себя бард, — я подожду, когда он остынет… придет в корчму… от него вечно все шарахаются, никто даже пальцем не пошевелит, чтобы помочь. И я не смогу его бросить. Вот еще немного и прощу. Он же не со зла… Он просто не умеет…       — Лютик, — мягко покачал головой незнакомец, словно упрекая в чем-то, — ты-то сам хочешь прощать?       — Не хочу, — обиженно буркнул бард. — Я чуть лютню не разбил, пока спускался. А такую нигде больше не достать. Мне ее эльфы дали, когда я первый раз пошел с Геральтом. Он, конечно, был против — так он всегда против, но не по-настоящему. Просто никогда сказать не умел, что ему надо. Но я научился разбирать, когда он по привычке, а когда — всерьёз. Вот, у драконьей пещеры совсем всерьёз было. Поэтому не хочу прощать. Он правда считает, что это я притягиваю неприятности! Хотя каждый — каждый раз — он своими руками…       — Ты всегда делал то, что нужно Геральту, — вкрадчивый голос незнакомца будто обволакивал плывущее сознание мягким уютным коконом. — Скажи, что нужно тебе? Чего ты хочешь?       Бард горько усмехнулся, даже не обратив на неожиданную заботу особого внимания: слишком привык исполнять свои желания самостоятельно. Хотел утереть нос Вальдо Марксу? Так вон, зимой обошёл его на соревнованиях в Вызиме. Лютик считал, что не отказывает себе ни в чем с тех пор, как покинул отчий дом. Вопреки надеждам графа Леттенхофа, что блудный сын без родительских денег быстро устанет и вернётся, Лютик наслаждался вольной жизнью. Назло отцу брал от жизни все, что хотел — вино, женщин, красивую одежду. Хотел — выступал на приёмах для знати, прекрасно понимая, что слухи непременно дойдут до родителя. Хотел — таскался с ведьмаком, окружая его такой необходимой каждому живому существу заботой. Которую ведьмак, как оказалось, совершенно не замечал.       Не замечал точно так же, как Лютик — сгущающихся теней в обезлюдневшей корчме, неиссякающее пиво в кружке и желтоватых искорок, углями тлеющих на дне зрачков незнакомца. Когда речь заходила о магии, бард удивительным образом становился слеп, как котёнок.       — Хочу… не прощать Геральта, — объявил он, пряча лукавую улыбку в густой пивной шапке. Ему и впрямь было интересно, что сделает ведьмак, осознав, что вечно проглатывающий его колкости Лютик, обиделся так же всерьёз, как он на него наорал. Ни за что. Просто так. Потому, что больше не на кого было. — Хочу, чтобы никто не мог устоять перед моим пением и жаждал слушать его бесконечно.       — Так мало? — Незнакомец подождал, надеясь услышать от пьяного барда что-нибудь еще. — Ты удивительно скромен, друг мой. Обычно люди просят несметные богатства, всеобщее признание, на худой конец — бессмертие. Не худшее из желаний.       — Я и сам это могу, — фыркнул Лютик, дрожащей рукой отстраняя почти полную кружку. Он чувствовал, что ему определённо хватит, несмотря на то, что пива оставалось предостаточно. — Я хочу монстра, которому я нужен. И чтобы я мог о нем позаботиться. Вот.       — Что ж, я исполню твои желания, — незнакомец извлёк пергамент и, быстро пробежав глазами по тексту, положил перед бардом: — за ничтожную плату. Считай, бескорыстно.       — За плату? — вскинулся было Лютик, но тут же погрузился в чтение: подумать только, некий Гюнтер О’Дим слово в слово успел записать весь его пьяный бред про желания. — Что за плата?       — О, пустяки, — беззаботно отмахнулся Гюнтер, — право, ты даже не заметишь такую мелочь. И рассчитаешься не сразу, а когда удобно. Выгодная сделка, все по-честному, как в старые добрые времена, когда люди не умели лгать о том, что дышат.       — Какова цена? — нахмурился Лютик. Как бы он не был пьян, как бы обычно не выглядел документ, где-то крылся подвох. Дочитав до нужного места, бард аж протрезвел от удивления: — душа? Зачем тебе моя душа?       — У каждого свои причуды, — улыбнулся О’Дим, обнажая белоснежные зубы. Несмотря на то, что подсознание вопило похлеще голодной банши, требуя бежать, Лютик все сильнее хотел принять предложение. Слишком заманчиво… и слишком честно, в конце концов, загадочный торговец желаниями предлагал самому выставить условия сделки. — Скажи, когда мне прийти за заслуженной наградой?       — Когда я не буду ничего хотеть, — по тому, как скривился торговец, Лютик понял, что попал в точку. Чем бы ни грозила эта загадочная передача души, он не собирался наживать себе неприятности — с него достаточно. — И скажу об этом вслух.       Багровые буквы, одна за другой, плавно проступили на пергаменте, завершая недописанный текст контракта. Гюнтер О’Дим протянул барду острый гвоздик:       — Если условия тебе подходят, подпиши своей кровью и по рукам, — Лютик послушно перечитал текст и, не теряя времени на размышления, уколол палец, кое-как малюя свою размашистую подпись подле даты.       Кое-как, не без помощи своего нового знакомого, бард добрел до комнаты, блаженно улыбаясь и хихикая: сделка была и впрямь выгодной, он просил только о том, чего сам никогда бы не добился. А в том, что желания у него всегда найдутся — даже если и закончатся временно, он все равно об этом никогда не скажет вслух. Гюнтер был прав насчёт причуд: если торговец брал расчёт душами, то Лютик предпочитал выходить сухим из любых передряг. И, по его скромному мнению, очень даже хорошо с этим справлялся. Убедившись, что остался один, бард зажёг свечу и, достав свою потрепанную тетрадку, записал карандашиком условие — чтобы поутру, когда хмель выветрится из головы, почти наверняка прихватив с собой воспоминания о прошедшей ночи, вспомнить самое главное. Лишь удостоверившись, что сумеет разобрать слова, Лютик позволил себе с наслаждением завалиться на кровать, погружаясь в объятия безмятежного сна.

***

      «Что-то кончается — что-то начинается» — философски размышлял менестрель, не без удовольствия развалившись в постели. Обычно единственную кровать в самой паршивой комнатенке (других ведьмакам, даже знаменитым и прославленным, упорно не давали) приходилось делить на двоих, а то и вовсе, жалея раненного или уставшего друга, бард укладывался на полу. От воспоминаний в груди всколыхнулось давно забытое чувство: обида, граничащая со злостью. Вопреки утверждению «время лечит», на свежую (что с учётом количества выпитого было очень странно) голову думать о Геральте стало сложнее. Но очень хотелось: не так просто выкинуть из мыслей и из жизни того, кто прочно в ней обосновался на долгие годы. Его поганый образ будто каленым железом выжгло на внутренней стороне век — только закрой глаза, как он тут как тут, со своей вечно недовольной рожей. И как только могло такое страховидло привлечь кого-то такого привередливого, как Лютик?       Геральт был замечательным — с первой минуты бард понял это и не смог пройти мимо настоящего героя. Чутье или, как говорили музыканты, «чуйка» на хорошие истории. Настоящие, невыдуманные подвиги, неподдельную доброту и отзывчивость, нечеловеческое терпение. Он мог с лёгкостью показать неучам-селянам их место, но предпочитал жаться по углам, не провоцируя конфликт. Мог проехать мимо, но всегда тащился через леса и болота, убивая, что под руку попадается без особой надежды на оплату. Бессмысленно, не задумываясь о себе, тратил деньги — да если бы Лютик не вился коршуном над его кошелем, отгоняя всяких прохвостов и попрошаек, там вечно свистел бы ветер!       — Вот пусть сам теперь как хочет, выкручивается, — от этих слов по телу прокатилась приятная дрожь, — и петь про него больше не буду. Посмотрим, как ты запляшешь у меня, ведьмак! Забыл уже, как дольше пары минут в таверне просидеть не мог, купался в ледяных речушках, ходил вечно в грязных лохмотьях, как из трёх заказов за четвёртый платили… Пропадешь совсем, — к концу своей торжествующей речи Лютик сник: и ведь правда же, пропадёт. Любой от такой жизни пропадёт, а вечно хмурый молчаливый ведьмак и подавно. Сердце заполошно забилось, предвкушая переход от горькой обиды к щемящей нежности, которую бард испытывал каждый раз при любой мысли о Белом Волке: как бы сложно не было с Геральтом, но о нем хотелось заботиться, делать его жизнь ярче, приятнее, легче даже не потому, что он действительно этого заслуживал. Бард и сам не разобрался, как желание получить материал для пары-тройки баллад переросло в это глубокое чувство к своему герою. Когда ведьмак умудрился стать настолько родным, что Лютик понимал его порой лучше, чем он сам себя? Потому и готов был прощать и беззлобные остроты, и бесконечное недовольство, и всегда прощал, но… вместо острого приступа нежности, отступившая было обида накатила обжигающей волной: — ну и пропадай, с меня довольно!       Удивившись самому себе, бард осторожно пощупал лоб. Затем горло — не опухло ли. Тщательно обследовал голову и прочие части тела в поисках источника повреждений.       — Не могло же такое на самом деле случиться? — нахмурился Лютик, перечитывая наспех накорябанные пьяной рукой пометки в тетради. — Я… Я же люблю его — да, он об этом никогда не узнает и не поймёт, мы просто друзья, но я люблю и поэтому… Никогда не прощу! Ой!       Он едва не разбил губы, поспешно захлопнув рот ладонью и удивлённо распахнул глаза: впервые на трезвую голову его язык отказывался подчиняться. Озадаченный менестрель попробовал «простить» Геральта еще раз, в других выражениях. И в третьих. И не произнося вслух. И еще десятком разных способов.       Тщетно. Стоило Лютику в рассуждениях дойти до точки «простить», «понять», «сделать вид, как ни в чем не бывало», как его накрывало такой злостью, что с языка волей-неволей срывались ругательства и проклятия. Что могло означать только одно: и таинственный Гюнтер О’Дим, и подписанный кровью контракт были самой что ни на есть правдивой правдой.       — Сволочь ты, Геральт, — злобно пробурчал бард, тщательно приводя растрепавшиеся за ночь волосы в порядок. Как ни странно, от ругани становилось легче и будто что-то даже теплело в груди. — Из-за тебя мне заказан путь ко двору Калантэ. Из-за тебя я дважды подряд пропускал соревнование бардов, давая выиграть этому ряженому петуху Вальдо Марксу. Да мне из-за тебя Йен чуть яйца не оторвала, я дракона настоящего так и не увидел! Сколько одежды было, между прочим, безнадёжно испорчено из-за твоей привычки лазить монстрам в брюхо, сколько седых волос… вот, как раз еще один выдерну и пойду. Куда глаза глядят… заберу из Цинтры твоего ребенка-предназначение или сам при дворе останусь. Куда тебе, мудаку бесчувственному, девочку, да еще принцессу Цинтры доверять. Не тебя жалко, а ребенка, чтоб тебе икалось трижды, куролисков выползень.       — Заберу и запрячу, чтоб ты мучился — хотя куда тебе, только из-за чародеек с духами под цвет глаз убиваешься, — продолжил свой монолог Лютик уже выйдя из корчмы, изрядно удивившись, что вчерашний собутыльник не только расплатился за выпивку, но и отсыпал монет за комнату и даже завтрак. Все это лишний раз убедило барда в необходимости как можно скорее выяснить, во что же он вляпался. Лето подошло к концу, а значит и времени узнать что-нибудь о странном торговце от странствующих рыцарей, ведьмаков, чародеев и прочих бродяг, оставалось немного: пока слякоть и холода не разгонят по зимовкам. — Мне и самому бы осесть где-нибудь. В тепле, в роскоши, под крылышком знатных господ. Вот, уже листья желтеют…       Настроение менестреля, как он не хорохорился и не отвлекал сам себя болтовней с воображаемым, чтоб ему живому трижды в минуту икалось, Геральтом, час от часу становилось все тоскливее. Пеший одинокий путник на пустынном тракте — чем не желанная добыча для разбойников и любителей полакомиться человечинкой? Пейзажи, хоть и живописные, особым разнообразием не отличались: лес хвойный, светлый, лес лиственный, тёмный и жуткий, где-то за горизонтом, если Лютику не изменяла память, начинались бесконечные поля подсолнечника и кукурузы. Он запоздало подумал, что раз остался один, мог и не экономить, купив себе какую-нибудь дохлую клячу. Чтоб хоть поговорить было с кем.       Образ темноглазого торговца в жёлтом камзоле с синими полосами, никак не шел из головы: было в нем что-то эдакое. Опасное. Несмотря на его обходительность и участие, на трезвую голову Лютик с ним говорить не стал бы ни за что. Самым странным казалось то, что он никогда не слышал ни о чем подобном. Наверняка было много тех, кто не прочь обменять душу на что-нибудь ценное — любовь, слава, власть, богатство…       — Счастье… нужно было загадать счастье, — небо над головой неумолимо серело, норовя пролиться мелким противным дождём. Лютик брел вперёд из чистого упрямства, чтобы не ночевать в чистом поле. Это с Геральтом он мог позволить себе спокойно спать хоть на кишащем утопцами болоте, ходить безоружным и строить из себя беззаботную пташку. — А я что загадал? Монстра. На кой ляд мне монстр сдался, только от одного курвиного сына отделался.       В дороге о Геральте — вернее, его отсутствии — словно в насмешку, напоминало все. С ним Лютик размяк, привык ничего не бояться, сейчас же вздрагивал от каждого шороха, то и дело озирался по сторонам. Даже на лютне бренчать не хотелось, как ни крутились на языке назойливо-ядовитые строки… о любви, о чем еще. О желтых пятнах на зелёной листве, того самого оттенка, которым отливали ведьмачьи глаза на ярком дневном свету. О серых тяжёлых тучах, лишь на тон темнее его волос. О далёких раскатах грома, в которых проступало его ворчание. И о том, как сладко-торжествующе ноет в груди от осознания, что больше никогда и ни за что на свете он не простит нанесенной обиды, не споёт о нем ни строчки, не скажет о нем и доброго слова.       Стук копыт и ровный, грохочущий страшнее грома, шаг сотен ног, бард услышал издалека и, сломя голову, рванул в кусты. Непривычный звук нес в себе неведомую угрозу, заставляя изо всех сил вжиматься в землю, благодаря Мелитэле за то, что листва ещё толком не начала опадать. Грохот приближался, отзываясь нервной дрожью в земле, поравнялся с Лютиком и… нет, он даже не думал затихать. Минуты потекли мучительно медленно, воздух в лёгких неумолимо заканчивался, прилипшая к носу нить паутины немилосердно щекотала, а мимо все шли и шли солдаты.       Кое-как перетерпев эту пытку, бард осторожно приподнялся, глядя вслед уходящему строю.       — Нильфгаардцы, — золотое солнце ехидно смеялось над ним с чёрных щитов. Решив больше не испытывать сегодня судьбу (вряд ли прошедший отряд окажется единственным, а уж в том, что прущие куда-то полузаброшенными проселками по чужой территории войска будут рады оторвать случайному шпиону голову), бард не вставая, на животе, осторожно пополз вглубь леса искать удобное место для ночлега. Лишь когда дорога окончательно скрылась из виду, он позволил себе подняться.