Darker than darkness

Warning: впереди есть расчлененка.       Лютик заново привыкал путешествовать без Геральта. Оставлять в седельных сумках только самое необходимое, тщательно выбирать места для ночлега. Смотреть и слушать, вместо того, чтобы бесконечно болтать и бренчать на лютне, сочиняя очередную балладу.       Лютик учился быть незаметным. Он понятия не имел, как обстоят дела у цинтрийской разведки, но судя по тому, что он едва успевал закладывать петли, огибая бесконечные обозы и полки — дела обстояли никак. Именно поэтому он должен был прорваться, проскользнуть ужом сквозь это войско и хотя бы попытаться увезти Предназначение Геральта в безопасное место прежде, чем она попадёт в лапы нильфов. Ребенок не был виноват, что родился под сводами королевского дворца, связанным Правом Неожиданности с самым бестолковым болваном во всех Северных королевствах! Упорство, с которым Геральт талдычил про свой нейтралитет было достойно куда лучшего применения. Да и куда ведьмаку отдавать девочку, тем более принцессу Цинтры, чем она так прогневала Мелитэле? Лютик бешеным зайцем петлял по лесам, отчаянно надеясь успеть и знал, что Геральт может даже не догадываться о надвигающейся войне. Зелень неумолимо стекала с листвы, попадая под ноги жухлым ковром, напоминая о времени, которого у барда оставалось совсем немного.       Припасы подходили к концу, что означало — день или два задержки в ближайшем посёлке. Несмотря на то, что в предыдущем жители оказались необычайно добры к барду, снабдив его каким-никаким рысаком, монетами и снедью, еды хватило чуть больше, чем на неделю. Дождавшись сумерек, он разделил зачерствелую лепёшку с гнедым Пегасом, дожевал остатки вяленого мяса и, взяв коня под уздцы, направился сквозь пока еще густой подлесок.       По ту сторону пашни призывно горели огни: в посёлке явно был какой-то праздник. Лютик улыбнулся — это сулило не только ночь в настоящей постели без страха, что посреди ночи начнётся дождь и сытную горячую еду, но и отвлекающее от тяжёлых мыслей веселье.       — Видишь, ветер не в нашу сторону, — сообщил он коню, собираясь с духом. — Это значит, нас могут обнаружить по запаху, ха!       Бард рассмеялся собственной шутке: обнаружить пересекающего огромное поле всадника из-за ветра, подумать только. Он забрался на Пегаса, продолжая мечтать вслух про деревенские праздники и предстоящий кутеж.       Осенние сумерки сгущались быстро, Лютик торопил коня, суля ему всевозможные награды. Но, чем ближе был посёлок, тем тусклее становились манящие огни, а у горизонта стелился густой седой туман.       — Что за праздник такой, — проворчал Лютик, прильнув к гриве своего скакуна и крепче стискивая поводья. Что-то было неправильно настолько, что сердце волей-неволей застучало тревожнее: — в нормальной деревне после свадьбы волколаки от стыда неделю по норам прячутся.       Ветер переменился, всколыхнул клубами туман, донёс до ноздрей тяжелый, едкий дым, приправленный тошнотворно-приторным ароматом. Вопреки здравому смыслу, бард вынудил коня ускориться, хотя уже понимал, что его ждёт впереди.       Спешившись, бард неловко прикрыл платком нос и рот, огляделся по сторонам: как всякий уважающий себя поэт, он был обязан видеть правду своими глазами. Желудок моментально скрутило судорогой и лишь усилием воли ужин удалось удержать внутри. Тела, тела, обезглавленные, изрубленные и кое-где обгорелые, размозженные копытами, будто переспелые тыквы, черепа с запекшимися белесыми потеками, куда бы Лютик не сворачивал, повсюду вились желтоватые змеи внутренностей, кое-где уцепившихся за невысокие колья заборов. Валялись вилы, мотыги, лопаты…       — Будто этим можно остановить убийц, — бард не без удовлетворения приметил среди тел в отблесках догорающего пожара золотые диски нильфгаардских доспехов. — Война омерзительна, Пегас. Солдаты — убийцы, идут на смерть, ее и заслуживают. А так… так нельзя, накер их дери! Накер..!       Лютик выругался, поскользнувшись на чьих-то кишках, едва успел уцепиться за мощную шею коня и вздрогнул, осознавая, как сильно влип. Огонь уже насытился — значит, враги побывали здесь не позднее полудня и на пир невиданной роскоши уже наверняка стекались все окрестные трупоеды. Бард заметался по улочкам посёлка, пытаясь найти свободный от трупов проход.       — Накеры, альгули, гули, сколько их еще в ведьмачьем бестиарии, — отчаявшись, Лютик выдернул из ближайшего забора пару крепких на вид кольев, не обращая внимания на покрывающую их жижу. Он не хотел умирать так глупо, загнав самого себя в ловушку. Колья, хоть и выглядели надёжно, против той своры, что уже торопилась на бал, да еще и в его руках были откровенно бесполезны. — Из нас выйдет отличный апперитив, Пегас. Курва, горячо!       Приметив почти не пострадавшую от пожара, явно свежесрубленную, избу, Лютик попробовал стены на крепость и даже остался доволен раскаленным убежищем. Пока не заметил один существенный недостаток:       — Заррраза, без крыши. Может, погреб? Где у селян обычно погреба? Хотя нет, выковыряют… Не дрожи, Пегас, мы выживем. Я еще спою балладу о нас с тобой, — вопреки своим словам, он метался из стороны в сторону, пытаясь не то отыскать что-то полезное, не то придумать достойный план. Огни пожарища неумолимо гасли, а из темноты уже раздавался перемешанный с чавканьем и рычанием треск разгрызаемых костей.       — Нужно разжечь огонь, — Лютик потянул за собой нервно храпящего Пегаса, отложил колья и принялся раздувать едва тлеющие угли. Это было сложнее, чем хотелось, но выбора не оставалось. Подгребая к язычкам пламени все, что попадало под руку, бард ласково ворковал: — давай маленький, кушай, мой хороший, давай.       Только убедившись, что спасительный огонь не собирается гаснуть, он привязал коня к надёжному на вид столбу ворот и осмотрелся в поисках подходящих дров. Почти у самой кромки света медленно, удерживая равновесие с помощью стен и заборов брела рыжая растрепанная девица.       — Ты выжила! О, Мелителе, как удача! Вдвоем мы точно выберемся, — при виде девушки, Лютик моментально ожил, рванул к ней и, поддерживая невероятно лёгкое тельце, привел к костру, усаживая на остатки крыльца. — Сначала доски, колья надо поберечь, мы ими отобьемся. Вернее, я отобьюсь, ты только следи за огнем. Вот увидишь, у меня не один не уцелеет, пусть только сунется!       Приосанившись, бард утер со лба пот перемазанной в саже, крови и прочих субстстанциях ладонью и пригрозил кулаком рычащей, чавкающей и хрустящей темноте. Рыжая, слегка покачиваясь, сидела у костра, пряча лицо за густой копной волос. Человек казался ей забавным.       Глаза сверкнули хищными зеленоватыми огоньками, невольно удлиннившиеся когти нетерпеливо заскребли по обугленной древесине. Она шла сюда из последних сил, не надеясь добыть и глотка свежей крови, скорее — на верную смерть. Ее удача текла в его венах, такая близкая, сладкая, завораживающая. Клыки вытянулись, звенящий зуд предвкушения охватил ее тело — еще немного и измучившая жажда отступит. Но человек, казалось, всерьёз собирался ее спасать. Она не верила, что он продолжит, распознав, кто перед ним.       — Ты не человек? — отвлекшись от выбора кольев, в которых разбирался хуже невылупившегося куролиска, Лютик наконец заметил впившиеся в дерево огромные когти. Незнакомка замерла, не нападая сразу только из-за слабости. Слишком далеко, чтоб в таком состоянии дотянуться с одного броска, а затем… он, конечно, швырнет в этот самый костёр.       Человек не испугался: она слышала, как ровно бьётся его сердце. Наоборот, подошёл сам. Близко, слишком близко — но он все еще казался интересным. Странным. Даже забавным. Грязные тонкие пальцы бережно поддели волосы, открывая лицо частично перешедшей в боевую форму бруксы.       — Красивая, — неожиданно заключил человек, улыбаясь так искренне и открыто, что она не смогла решиться напасть. — Твои глаза сверкают, как болотные огни, указывая дорогу к дому. Жаль, тебе совсем плохо.       Зловещее чавканье раздавалось совсем близко, своим чутким слухом она улавливала, как буквально в нескольких шагах от границы света гули затеяли драку за какую-то особо сочную руку — как только они отвлекутся и учуют этого забавного бесстрашного человека, как никакой огонь их не остановит. Сотни самых разных тварей стянулись полакомиться свежей мертвечиной. А человек, позабыв о приближающейся смерти — даже его истошно бьющийся на привязи конь понимал, что дело дрянь, — успокаивающе мягко гладил ее плечо и говорил, что обязательно справится с гулями.       Брукса демонстративно облизнулась, но человек явно не понял намека. Убивать его не хотелось, но на объяснения не было времени. Приподняв губу в немом рычании, брукса извернулась, впиваясь клыками в ласкающую руку и блаженно зажмурилась, чувствуя, как с каждым глотком возвращается почти забытое ощущение силы. Человек вскрикнул, обиженно уставился на нее своими голубыми глазищами, но она только плавно оттолкнула его с дороги, направляясь к первому показавшемуся в круге света гулю.       Лютик, баюкая укушенную руку, не мог заставить себя отвернуться. Зрелище, разворачивающееся перед его глазами, было настолько же прекрасным, насколько омерзительным. Бард уже догадался, что это существо не собирается убивать его — по крайней мере, прямо сейчас. Вампирша с лёгкостью отмахивалась от нападающих, пугающе точно отсекая полуметровыми когтями головы от тел и пронзая их тела насквозь, явно красуясь и демонстрируя силу. От десятка гулей за считанные секунды остались лишь воспоминания и смердящая груда уродливых трупов. Вопреки ожиданиям, новых чудовищ не появлялось. Постояв, прислушиваясь к чему-то еще пару минут, вампирша самодовольно ухмыльнулась ужасно клыкастой пастью и вновь превратилась в миловидную рыжую девушку.       — У тебя такие изящные пальцы, — моментально среагировал Лютик, поднимаясь ей навстречу. Про себя он твёрдо решил, что не отпустит загадочную девицу без объяснений и потому спешил завязать разговор. А комплименты — лучший способ расположить собеседника. К тому же, девица даже будучи заляпанной кровью и слизью, умудрялась держаться, как королева. — Будто лучшие скульпторы без устали трудились над каждым из них.       Рыжая насмешливо улыбнулась, не издавая при этом ни звука. Но все еще не накинулась, выпуская клыки и когти, что бард посчитал хорошим знаком.       — Я понимаю, что ты вампир… а какой? Я не знаю, вежливо ли вообще спрашивать о подобном у дамы, единственный раз, когда я столкнулся с вампиром, было не до разговоров, — судя по тому, как дернулись пухлые губы, брукса попыталась фыркнуть, но вновь не издала ни звука.       Она не издала ни звука, когда бард приволок ее к костру. Не попыталась объясниться прежде, чем вцепиться клыками. На мгновение ему показалось, что вампирша смеётся, особенно изящно нанизывая тушу гуля на когти, но из ее горла не вырвалось даже шипение.       — Ты немая? — получив утвердительный кивок, Лютик вспомнил о своем странном желании. Кем бы ни был человек в жёлтом камзоле, в исполнении желаний он оказался впечатляюще дотошен. Барда, впрочем, особенность собеседницы ни капли не смутила. Он привык к диалогам, больше напоминающим монологи. — Ты альп? Брукса? А ты умеешь писать на каком-нибудь языке?

***

      Виенна ни капли не напоминала Геральта — именно поэтому Лютик постоянно их сравнивал, не без удовольствия напоминая себе, что никогда не простит ведьмака за ту некрасивую вспышку гнева. Вымотанный ночным приключением бард с трудом держался в седле на едва-едва переставляющем копыта Пегасе, которого вела под уздцы брукса, вызывая тем самым ужасное недовольство коня. Лютик искренне надеялся, что следующее село окажется нетронутым врагами и они смогут отдохнуть и пополнить запасы.       А ещё он понимал, что безнадёжно опаздывает. И из-за геральтовой дурости вот-вот пострадает невинный ребёнок, а он, Лютик, из-за собственной глупости не успеет вмешаться и все исправить. Так и произошло: меньше, чем через неделю, когда цель была близка, Лютик услышал роковые слова.       Цинтра пала.       Его спросили, нет, у него потребовали песню про блестящую победу Нильфгаарда. Лютик вспыхнул, коротко заскрежетали по скамье когти Виенны. Он давно не пел, с тех пор, как ступил на выжженную землю безымянной и несуществующей отныне деревни. Не хотел. Ни о любви, растоптанной и оплеванной. Ни о чудовищах, безобидных в сравнении с людьми. Ни о героях, жадных до крови и славы. В его маленьком мирке рухнуло все, что только могло, даже крохотный огонёк надежды по имени Цирилла погас. Последняя цель, ради которой нужно было идти вперёд.       — Давай, бард, спой, — загрохотали громом в ушах пьяные голоса. Виенна недовольно приподняла верхнюю губу: он знал, что так лишённая голоса упырица выражает раздражение. Но пьяницам невдомёк, что среди них даже не отягощенный бесконечными моральными принципами, ведьмак, а искалеченная людьми голодная брукса, они продолжили наседать: — или ты из этих, предателей, оплакивающих драную кошку?       — Я из тех, кто шел за вами по выжженым деревням, — понимая, что вампирская выдержка не вечна, Лютик поднялся. Он не был революционером, не был подданным Цинтры или полыхающего за ней Соддена, он не считал себя ничьим подданным, он никогда открыто не лез в политические дрязги, но это не означало, что он не мог. — Из тех, кого солдаты величайшей Империи Солнца оставили на прокорм гулям. Я искал людей, а нашел лишь стайку вонючих гулей, грызущих кости собственной королевы. Или вы, все вы, родились на нильфгаардской земле?       Лязгнул металл, но успевший от души хлебнуть новомодной нильфгаардской лимонной бард ловко заскочил на стол, ударяя по струнам: — хотите, чтоб я вас повеселил? Так смейтесь, давайте!       Он закрыл глаза, наугад подбирая аккорды: пусть смеются над потугами сходу сочинить что-то стоящее, глубоко вдохнул затхлый, пропитанный перегаром и подгнившей квашеной капустой, воздух и запел, не выбирая слов, пересказывая все, помнил и знал о покойной Львице.       Он пел ее любимые застольные похабные песенки, пел все, что удавалось вспомнить, не обращая внимания на тех, кто его слушал. Одна за другой звенели монеты в пустой кружке, тяжело сталкиваясь золотыми боками, всхлипывали, не в силах сдерживать слёзы суровые мужики, бились в истерике впечатлительные мазельки.       — Калантэ никогда не разрешала серьёзных песен, — выдохшись, Лютик устроился за столом, с наслаждением потягивая ледяную настойку. — Говорила, что я их непременно спою на ее похоронах. И, что же вы думаете? Не пригласила меня на похороны!       — За королеву Калантэ! — прозвучавший удивительно слаженно тост, ошарашил даже самого зачинщика смуты. — За Львицу из Цинтры!       Виенна, не сводя с барда задумчивого взгляда, ловко подхватила кружку с золотыми нильфгаардскими флоренами и едва ли не за шкирку выволокла смутьяна из таверны. Даже далёкой от людских распрь бруксе было ясно, что столь бурные поминки побежденной королевы до добра не доведут.       — Сколько денег, — Лютик ошалело уставился на результат своей выходки, — да этого же хватит на… да на все, что угодно хватит! Я вообще не понимаю, что я сделал! Хотел, чтобы им стыдно было, сдались, небось, без боя черным, за это самое золото продались. Предатели поганые, — вспомнив о причине своего выступления, бард снова вошёл в раж: — каждому должно быть уважение, победил он или проиграл. Главное, что боролись до последнего, не отступая и не сдаваясь.       Поправив седельные сумки на злобно хрипящем Пегасе, Виенна беззвучно вздохнула. Ее занимали совершенно другие вопросы. На часть из них, впрочем, ответы нашлись в бесконечной болтовне человека. Она и сама на мгновение поддалась чарам песни, всем сердцем ощутила боль, медленно разъедающую барда изнутри. Так поступали незрелые бруксы, не понимающие самой сути волшебного зова — узнав знакомое ощущение, она сумела освободиться. Этот человек не только забавлял немую своим живым, искренним участием, но и оказался полезным. Тем, кто действительно мог позаботиться, чтобы она не иссякла, не имея возможности приманить жертву.       Ей нравилось ловить выражение абсолютного восторга в широко распахнутых голубых глазах, различать по ударам сердца, когда менестрель искренне счастлив, а когда — талантливо играет роль, нравилось покровительственно запускать пальцы в каштановые волосы, портя его «идеальную» причёску. Нравилось, отвечать на его бесконечные вопросы, нравилось, когда он забывался, принимаясь строчить новые тут же, в тетрадке. Этот человек умел говорить как старец и вести себя как дитя — как сейчас, не желая поспешно покидать таверну, в которой наворотил дел. Глядя на него, она вспоминала, каково это — ненавидеть людей, наслаждаться их мучениями, упиваться местью. Люди убивали беззащитных людей и других существ, забавы ради и Лютик расстраивался. Люди предавали и обманывали — бард пытался изменить их своими песнями, но и сам был тем еще плутом. Если бы он не разъяснил, что девушкам не очень прилично вступаться за мужчин, Виенна расправлялась бы с каждым, из-кого Лютик ходил смурной целыми днями.       Она уверенно шагала по дороге вперёд, надеясь к ночи добраться до следующего поселения людей и попытаться научить барда охотиться. Пока он не выкинул еще что-нибудь по незнанию.