Darker than darkness

      На поляне стало так тихо, будто жадная мгла поглотила все звуки разом. Геральт краем глаза уловил внезапную неподвижность бруксы — упырица замерла в странной, изломанной позе, будто продолжала двигаться, когда время для неё неожиданно застыло. «Ненавижу, блять, чародеев» — всплыла в голове одна из бесчисленных любимых фразочек Лютика. Что ж связался-то, коли взаправду ненавидел?       — В кости? — усмехнулся торговец, ненавязчиво пиная рассыпанные шестигранники.       Геральт не знал. Он вообще не понимал, что делает, выкрикнул наугад первое, что пришло в голову при виде костей — это могло быть важным, таким же важным, как жизнь Лютика для проклятой бруксы, иначе бы странный торговец не убил её. Геральт подозревал, что она знала об этом существе намного больше, но вампирша не успела поделиться этим знанием. Да и много ли расскажешь без голоса…       — Во что захочешь, — ведьмак неохотно опустил меч. Лютик был совсем плох, если даже на бессмысленные стоны не осталось сил. — Такие, как ты, всегда выигрывают.       — Эээ, нет, Геральт из Ривии, — покачал головой О’Дим, явно обидевшись на незавуалированное оскорбление. — Я, Гюнтер О’Дим, честный человек. Обычно я продаю зеркала, но иногда люди хотят купить что-то особенное. И я всегда честно выполняю условия сделки. Меж тем, маэстро Лютик весьма приятный клиент, склоняю голову. Мало кто, получив желаемое, спокойно оплачивает счета.       — Честный? Отбирать душу после того, как разрушил жизнь — это ты считаешь честным? — мрачно поинтересовался Геральт. Он всем сердцем ненавидел торговцев любого толка: мало того, что обберут до нитки, так ещё и товар стараются всегда сбыть такой, какой и задаром не возьмут.       — Я просто выполнил его желания. Все, что он посчитал нужным попросить, — Гюнтер достал из мешочка свиток и, перечитав, спрятал обратно: — все в точности.       — Он не понимал, чем придётся платить, — возразил ведьмак, понимая ненадежность аргумента. — Так во что мы играем? Я ставлю свою душу против его.       — Интересная ставка, — в карих глазах торговца вновь промелькнули золотые огоньки. Он щёлкнул пальцами — Геральт остался на поляне в полном одиночестве, окружённый лишь ночным лесом. Голос торговца прозвучал, словно гром: — отгадаешь мою загадку — получишь своего барда лучше, чем был.       — Давай свою загадку, — прорычал Геральт, понимая, что сыграть с треклятым торгашом в кости или даже в гвинт было неплохой идеей.       — Есть я у мужа, у зверя, у мертвого камня, у облака. В душу не лезу, ловлю изменения облика. Дева, взглянув на меня, приосанится. Старец нахмурится. Дитятко расхулиганится, — с последними словами голос приобрел насмешливые нотки: — поторопись, ведьмак.       — Лютик, блять, — простонал Геральт, опускаясь на камень: — словоблуд хуев, это по твоей части. И вечно тебя нет, когда нужен.       Обернувшись на шум, он увидел Лютика. Бард, худющий до невозможности, осунувшийся и, казалось, изрядно постаревший, рыдал, обнимая пузатую бутылку. Лютик посмотрел сквозь него помутневшим взглядом, будто ослепший, и вновь уткнулся в колени, съеживаясь в клубок. Такой… одинокий и беззащитный. Геральт решительно направился к нему, бормоча под нос слова утешения: «все в порядке, я заберу тебя отсюда, только помоги мне… подскажи» — и Лютик рухнул ему под ноги хрустальными осколками, в каждом из которых застыла безучастная луна.       — Курва! — взвыл Геральт, понимая, что обманулся отражением. Но, если было отражение, где-то должен был существовать и настоящий Лютик. И он мог его отыскать, чтобы Лютик разгадал странную загадку курвьего демона. Только долбаному виршеплету мог попасться на пути такой же любитель хитровыебанных иносказаний!

***

      Геральт продолжал бесцельно бродить по лесу, пытаясь разгадать загадку. Но в голове не оставалось места для нужных мыслей — он не мог перестать думать о Лютике. О Цири, оставшейся в Каэр Морхэне: он обещал ей вернуться поскорее, даже не предполагая, что на поиски барда уйдёт столько времени. Что будет с ними, если он не справится?       За этими мыслями он не заметил, как снова наткнулся на Лютика. Бард стоял на коленях перед мёртвой женщиной, пришпиленной к дереву копьём — будто бабочка к листу бумаги. Геральт видел такое пару раз у некоторых учёных и просто увлечённых природой богачей, но так и не разобрал, в чем прелесть этих жалких засушенных трупиков.       — Почему ты? Ты никогда никому не причиняла вреда, — бард прильнул щёкой к скрытым за пышными юбками ногам, бессильно вцепился в траву, выдирая её клочьями из земли, — это все глупый нейтралитет, верно? Геральт так же говорил, что нельзя мстить людям, нельзя показывать им их место, но почему он жив, а ты — погибла? Я никогда его не прощу, я не хочу прощать этого ублюдка, из-за него все это происходит… Только подумай, Катарина, если бы ведьмаки убивали тупых и озлобленных людей, сколько бы крови не пролилось! Не хочу его прощать, он слепой придурок, если не видит настоящих чудовищ! Это он должен был сдохнуть за свои убеждения, не ты! Ты не бросала меня умирать… ты отослала меня, а сама… Так не должно быть, Катарина, блять, почему ты умерла, почему ты влезла во все это?!       — Лютик, — слышать эти слова из его уст было слишком больно, но Геральт списал их на скорбь по дорогому человеку. Когда бард обернулся на голос, ведьмак понял: им двигала не скорбь. Голубые глаза горели слепой яростью, когда, не раздумывая, бард выхватил кинжал и направился к нему. Геральт никогда не видел его таким и не ожидал, что придётся уворачиваться от Лютика, который жаждал оборвать его земной путь здесь и сейчас. — Лютик, это не ты… Лютик, послушай!       — Да что ты обо мне вообще знаешь! — взвыл бард, рассыпаясь в очередной раз хрустальными осколками. Ведьмак хрипло выругался, понимая, что снова ни на шаг не приблизился к разгадке и только зря потерял время на очередную иллюзию. Зеркальные осколки жалобно захрустели под тяжёлыми сапогами, когда Геральт решился идти дальше, переваривая увиденное.       Этот не-Лютик был зол на него из-за смерти какой-то эльфки — или полуэльфки, кто их разберёт, остроухих. Он обвинял Геральта в том, что… что при всей «неправильности» убеждений ведьмак оставался в живых? Желал его смерти? Настоящий Лютик бы никогда…       Задумавшись, Геральт едва не врезался в дерево, умудрившееся остаться незамеченным в густом тумане. Что он, в самом деле, знал о Лютике?

***

      — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, — канючил очередной встреченный бард, запрокидывая голову так, чтобы подставить беззащитную шею под ярко-алые губы неестественно бледной любовницы. В этого Лютика — полностью обнажённого, бесстыжего, вжимающегося в роскошное женское тело — Геральт верил. Таким он и должен был быть рядом со своей упырицей. От разворачивающейся перед глазами сцены было неловко, но отворачиваться почему-то не хотелось.       — Пожалуйста… дай мне… позаботиться о тебе, — сбиваясь на хриплые стоны от каждого размашистого движения бёдер бруксы, бард не унимался: — пожалуйста… он тоже… не разрешал… а потом… исчез… я не нужен… ему… тебе… всем…       Вампирша бесцеремонно впилась в его губы, прерывая поток слов жадным поцелуем — похоже, единственным способом заставить Лютика перестать молоть ерунду хотя бы в такой момент. Бард задушенно всхлипнул, но подчинился — Геральт был готов дать голову на отсечение, что даже если происходящее было инициативой поэта, то он все равно не брал, а отдавался, пытаясь отыскать невесть что в объятиях монстра.       Было что-то… неправильное, отчаянное, сломанное в том, как он изо всех сил пытался угодить медноволосой бестии, накормив собой — чтобы почувствовать себя нужным для кого-нибудь. Он цеплялся за вампиршу, оставляя на белой коже фиолетовые синяки и даже когда все кончилось, не решился отпустить, все сильнее прижимаясь к холодному телу, жалобно заглядывая в зелёные глаза:       — Ты не уйдёшь? Точно не хочешь? Почему тебе не подходит моя кровь, тебе нужно есть, ты же столько лет голодала, Виенна, пожалуйста, только не говори, что я тебе надоел…       — Лютик, блять, балабол хренов, — выругался Геральт, когда и эта картинка разбилась, стоило протянуть руку. И все же, Лютик, желающий ему смерти, был намного лучше: он не заставлял чувствовать себя виноватым за происходящее, не был настолько несчастен, не боялся… И, блять, не говорил о ведьмаке, сука, трахаясь с другими монстрами! — Надеюсь, это все никогда не происходило. Курвин сын, если он такое нес каждый раз, когда трахал бруксу, как она меня не загрызла за своего ненаглядного?!

***

      Время шло, загадка оставалась неразгаданной, зато на пути Геральта появлялось все больше бардов — Лютик пел похабные частушки о ведьмаке-импотенте (особенно удачный пассаж про «все мечи за спиной, выбирайте любой — нет другого клинка, чтоб пронзать вашу плоть» ведьмак запомнил и решил, что когда выберется из этой передряги и вытащит Лютика, обязательно спросит, откуда такие познания в ведьмачьей анатомии. И продемонстрирует опровержение, чтоб неповадно было так нагло врать); Лютик уговаривал суккубу сделать «глаза цвета злата, а волосы серебром»; Лютик сражался; Лютик убивал беззащитных умирающих женщин точным взмахом кинжала — будто родился с этим злополучным оружием в руках.       И ни один из этих Лютиков не казался Геральту тем, за кем он гнался последние несколько месяцев.       Лютик лениво разворошил угли, подождал, пока кочерга раскалится добела и устало вздохнул:       — А ведь могли так славно поболтать, Йонас, без всего этого, — немного подумав, бард перемотал тряпье, защищающее руки, — ты правда думал, что я не замечу такого глупого соглядатая?       — Кому ты всрался, поэтишка, — выплюнул распятый меж толстых ивовых корневищ мужик самой что ни на есть неприметной наружности: сам Геральт вряд ли обратил на такого внимание, даже пляши он перед ним круглосуточно риверданс. Но Лютик, видимо, умел замечать куда больше — по крайней мере, этот очередной странный Лютик, в грязной замызганной кровью и копотью рваной рубахе и таких же истосковавшихся по стирке домотканых штанах.       — Ну, раз такие глаза никому не служат, — ухмыльнулся «поэтишка», вынимая кочергу из огня, — они никому и не нужны.       Этого Геральт вынести не мог. Он зажмурился, закрывая уши ладонями, но все равно слышал ужасающий вой жертвы, шипение плоти, приторную вонь паленого мяса. Он мог понять и принять многое, но это было выше его сил.       — Запомни, пес, и хозяину передай: я не знаю, где Цирилла, но расправлюсь с каждым, кто посмеет… — привычный звон бьющегося стекла оборвал грустный голос Лютика.       В ушах гудела кровь, заглушая бешеный стук сердца. Ведьмак не двигался, опасаясь наткнуться на очередной кошмар. Все Лютики слились в сознании в непрерывный поток ужасов более жутких, чем все сраженные чудовища, разом взятые. Ледяной воздух с силой врывался в лёгкие, но вдохнуть полной грудью и успокоиться не получалось.       — Есть я у мужа, у зверя, у мёртвого камня… — пробормотал Геральт, заполняя гнетущую тишину собственным голосом. Что-то подсказывало, что время на исходе, а он не приблизился к разгадке ни на шаг. С трудом вынудив себя подняться, он пробрел вперёд, глядя под ноги, чтобы ненароком не наткнуться на очередную жуткую ипостась барда. — У облака. Что же ты такое, курва мать…

***

      Как ни надеялся Геральт избежать встречи — очередной Лютик в венке из ярко-жёлтых одуванчиков ждал совсем рядом, рассеянно теребя струны своей лютни.       — Я признаюсь тебе во всём, ты палач, присяжный и судья* — ведьмак оторопело продолжал смотреть под ноги, пытаясь понять, как Лютик умудрился просочиться сквозь землю и продолжить издеваться над его воспаленным сознанием. Под ногами что-то хлюпнуло, вторя тоскливому перебору струн. Этого Лютика, первого из всех встреченных ненастоящих бардов, хотелось обнять, укутать тёплым плащом, спрятать от всего мира, такого жестокого по отношению к хрупким мальчишкам, распевающим в кабаках свои песенки.       — Дева, взглянув на меня, приосанится, — под подошвой вновь что-то хлюпнуло и Геральт, наконец, понял. Ему не нужны были никакие девы, только Лютик, нелепо вертящийся перед зеркалом в новеньком костюме, на который ушли все общие сбережения — потому что прошлый, небесно-голубой с алыми вставками, пал смертью храбрых, столкнувшись с едкой слизью главоглаза, в которой вывозился ведьмак. Лютик, рассыпающиеся мелким крошевом стекла, безмятежная водная гладь реки, к которой вышел Геральт, гоняясь за…       — Нет, блядь, нет, — ответ вертелся на языке, готовый сорваться, но произнести это вслух означало признать, что…       — Нет, курва мать, — ведьмак с силой потянул седые волосы, пытаясь отвлечься и перестать думать о том, что…       Победа была рядом, всего одно слово — и все закончится, но это слово означало слишком многое.       Лютик продолжал петь, отрешенно глядя в пустоту. Геральт никогда не слышал этой песни, но понимал — никто другой не сумел бы так мастерски сложить слова и музыку, никому не под силу было передать столько эмоций разом — обреченность, смирение, грусть, боль утраты, уютное тепло, исходящее из самых глубин живого, любящего сердца.       Признать это правдой означало признать истиной все то, что увидел ранее.       Время прозрачными струйками утекало сквозь пальцы.       Геральт отчётливо понял, что ему плевать, каким был бард без него. Он полюбил его не за доброту и уж точно не за привязчивые песенки, застревающие в голове на долгие месяцы. И уж точно за неуклюжую беспомощность и умение находить приключения на свою аппетитную задницу в щегольских штанишках. Это все было не важно, каким бард был с ним и каким стал, пережив все это. Главное — что он просто был и играл на своей лютне обо всем, что видел.       Рука легко погрузилась в прохладную воду, пальцы сжались на плече певца. Собственный голос, в сравнении с бархатным тенором Лютика показался отвратительным карканьем: — отражение. Ты — отражение.       И свет погас.

***

      — Надо же, — ведьмак обнаружил себя на той же поляне, с которой все началось. Торговец отложил в сторону флейту и достал из наплечной сумки уже знакомый пергамент: — догадался. А говорят, ведьмаки — тупые монстры, ничуть не лучше тех, кого убивают.       — Придумаешь что-нибудь еще, Гюнтер О’Дим? — с трудом сдерживая гнев, поинтересовался ведьмак. После всего, через что пришлось пройти… Лютику, он не сомневался, что игра будет окончена так просто.       — Забавно вышло, — торговец невозмутимо пропустил его слова мимо ушей, продолжая рассуждать с самим собой, — все стараются поставить невыполнимые условия, загадать несбыточные желания… И твой бард — не исключение. Человеческая природа такова, что не умеет ничего не хотеть, а уж объявить об этом прилюдно, зная, чем обернутся эти слова… Знатно ты его задел, Геральт из Ривии.       — Не понимаю, о чем ты, — руки сами собой потянулись к мечам: если Гюнтер не хотел выполнять обещание по-хорошему…       — Юлиан Альфред Панкрац, виконт Леттенхоф, он же — странствующий бард Лютик, — ухмыльнулся Гюнтер, сверкая золотыми глазами, — обменял свою душу на три вещи. Он хотел петь так, чтобы его не могли наслушаться, хотел заполучить монстра, которому нужна его забота… Да-да, ведьмак, он испытывал необъяснимую потребность в подобного рода отношениях, тебе ли не знать? И еще он хотел, — демон выдержал драматическую паузу, чтобы продолжить, смакуя каждое слово: — никогда и ни за что не прощать ведьмака из Каэр Морхэна, Геральта из Ривии, блавикенского мясника, Белого Волка, воспетого им в добром десятке баллад.       — Зараза, — от досады и злости на самого себя захотелось взвыть, а лучше — побиться безмозглой седой башкой о ближайшее дерево. Это ж как надо было любить, чтобы продать душу за такую нелепость — и каким надо было быть слепым болваном, чтобы не замечать под носом влюблённого по уши барда столько лет подряд. Не от скуки же, в самом деле, Лютик променял сытую жизнь придворного музыканта на скитания с угрюмым грубым мутантом!       Из услышанного становилось ясно и другое — пытаясь вымолить прощение, выторговать его в обмен на все сокровища мира, Геральт спровоцировал барда произнести те самые роковые слова, означавшие выполнение контракта. Раз за разом отказываясь от всех предложений, Лютик не сумел удержать язык за зубами (хотя когда он вообще обладал этим навыком?).       — Что ж, ты сумел выиграть в этот раз, Геральт из Ривии, — пергамент вспыхнул, моментально обращаясь горсткой пепла у ног торговца, — о чем ты еще пожалеешь. Забирай своего барда.       Когда Гюнтер ушел, наигрывая что-то омерзительно весёлое на своей тростниковой дудке, все вокруг пришло в движение: зашелестела листва, испуганные эльфы принялись громко обсуждать явление «древнейшего из зол», Лютик неловко поднялся, чтобы сразу же попытаться упасть, запнувшись о собственные ноги. Геральт едва успел подхватить неуклюжего поэта, сжимая в объятиях до хруста костей.       — Не надо, — попытался вывернуться бард, но Геральт только сжал еще крепче, довольно выдыхая и зарываясь носом в мягкие каштановые кудри. — Ты меня опять спас, спасибо, конечно, но я не маленький и…       — Лютик, — предостерегающе оборвал ведьмак, не на шутку опасаясь, что длинный язык поэта наболтает очередных проблем.       — Я сам прекрасно справляюсь, — Лютик завозился, в очередной раз пытаясь вывернуться, — между прочим, нильфгаардцы…       — Разыскивают княжну, — Геральт видел, что единственным существом, так и не вышедшим из колдовского оцепенения, была брукса. Предвидя реакцию Лютика, он изо всех сил оттягивал момент осознания: — Лютик, помолчи.       — Надеюсь, ты хорошо ее спрятал, потому что их император хочет…       — Лютик, блять! — Решение проблемы излишней болтливости барда лежало на поверхности — оставалось только жалеть, что без подсказки он сам не додумался до такого простого способа. К счастью для Геральта, разговаривать, одновременно целуясь, Лютик так и не научился.       Обо всем хотелось поговорить позже. Как-нибудь потом, когда тело бруксы, сыгравшей не последнюю роль в выживании Лютика, обретёт заслуженный покой, взбудораженные эльфы отправятся праздновать избавление от набившихся в компанию чудовищ и грабить проходящие через лес обозы уже безо всяких чар, когда Лютик будет доставлен куда-нибудь, где не сумеет причинить вред самому себе, они обязательно все обсудят и Геральт клялся, что сумеет выдержать все истории, скопившиеся у барда за время разлуки.       А сейчас ведьмак просто наслаждался ощущением тепла, частыми ударами сердца и прерывистым дыханием самого надоедливого и самого талантливого барда на всем Континенте.