Darker than darkness

      Геральт вернулся в деревню, залитый кровью — не своей, чужой. Убедить селян в том, что их беды окончены, не составило труда и он взял плату, с уверенностью, что сумеет остановить… Не бруксу, нет: обезумевшего барда. Того, что узнал ведьмак, хватило, чтобы понять — кто назначает жертв.       Он ушёл из деревни, но не оставил дело. Даже если вампирша согласилась помочь в обмен на снятие проклятия, ему было необходимо убедить обоих обратиться за помощью. Хотя бы к Йеннифер, как бы Лютик не относился к чародейке. Геральт не знал, как, но был уверен, что сумеет убедить упрямого обиженного барда.       Он правда понимал, что после всего, что было, никто не удовлетворился бы просто извинениями.       Тем более, если из-за ссоры вляпался… Да мало ли во что вляпался Лютик? Главное — он был жив! И дождался, пока ведьмак придет его спасти.       Веки отяжелели — Геральту пришлось сжать стальное лезвие меча ладонью, чтобы заставить себя проснуться. Он вновь слышал ту самую мелодию, что заставила его свернуть с тракта, позабыв обо всем. Но в этот раз он знал, кто поёт — от этого сладко щемило в груди. Ведьмак шел на голос, который даже не звал его, эликсиры не помогали вовремя замечать зловредные корни и ямы, бросающиеся под ноги. Но ему было все равно.       Лютик сидел на камне в самом центре поляны, залитой серебряным светом. Изящные пальцы легко порхали по струнам лютни, заставляя дивный инструмент вторить высокому голосу барда. Геральт сопротивлялся чарам изо всех сил, но не мог заставить себя прервать песню — это казалось кощунством большим, чем трахать молоденьких послушниц прямо в священной купели Мелитэле. У ног барда, растянувшись бесстыжей кошкой, лежала брукса: роскошные локоны разметались по траве, руки лениво скользили по штанам Лютика, так и норовя пробраться выше колен, но по огонькам хищных глаз Геральт понял — упырица внимательно следит за всем вокруг. Такое поведение ничуть не удивляло, ведь скоя’таэли, умостившиеся кто на чем, завороженно слушали барда, едва вспоминая о том, как дышать.       Геральт смотрел, чувствуя неприятный холодок марширующих по коже мурашек, пропуская мимо ушей слова — его Лютик никогда не пел на Старшей речи, доступной не каждому. Его Лютик был понятен каждому, он был своим и в унылых дворцовых стенах и в прогнивших крестьянских срубах. Он был человечен — он был человеком, лучшим из всех, кого знал Геральт. Ведьмаку хотелось верить, что за безжизненным взглядом скрывается просьба о помощи, невысказанная мольба о свободе, но бард пел о другом.       Ты рассыплешь лилий и шалфея лепестки, Положишь розы там, где труп мой сгнил. Из всех цветов, что пали от твоей руки Я знала — незабудки, как меня, ты позабыл.**       Наваждение спало. Лютик умолк, бережно откладывая лютню. Эльфы подобрались, инстинктивно сжимая оружие в руках, готовые в любой момент схлестнуться с нарушителем покоя. Торувьель не без труда выпуталась из объятий Яевинна, вставая в полный рост.       — Ты пришел забрать своего taedh, Gwinbleidd? — эльфы немного расслабились, заметив спокойствие командира, но все равно продолжали настороженно наблюдать за пришельцем. Заприметив среди вооружённых солдат Геральта, эльфка приказала оставить его в живых — все, что происходило с ведьмаком дальше, было ее планом. Планом, который наконец принёс свои плоды. Планом, ради которого ей пришлось договариваться с абсолютно немым монстром и надеяться, что ведьмак продолжает придерживаться своего абсурдного принципа «не убивать разумных существ».       Осознав, что произошло, Лютик задохнулся от возмущения. Его предали. Те, кому он решил помогать, о ком заботился — предали его, передали из рук в руки на верную смерть, ничем не лучше людей, от которых так хотели отличаться. Он не был бардом Геральта, он вообще никогда ничьим не был, только своим собственным, что бы там о нем не говорили. Но раньше он спокойно принимал и даже чуточку гордился, когда его называли бардом Белого Волка, сейчас же это только еще раз напоминало о недостижимых разбитых мечтах бедного Лютика.       — Я. Не. Его. Бард, — процедил он, соскальзывая с камня. Он должен был покончить с этим фарсом раз и навсегда. — Мне не нужен какой-то тупой грязный ведьмак, чтобы петь и получать за это заслуженное признание и деньги.       — Ты проклят, Лютик, — убедившись, что сражаться, отбивая барда у эльфов, не придется, Геральт спрятал меч и позволил себе приблизиться. Он должен был помочь, даже если несчастный не осознавал весь ужас постигшего его проклятья и не хотел принимать помощь от него. Это все случилось по его вине — знал же, что бард с легкостью влипает в смертельно опасные истории, и все равно не удосужился отправиться на его поиски сразу же, как успокоился. — Я никогда не встречался с такими проклятиями, это правда, но я все равно отыщу способ тебе помочь.       Виенна лениво потянулась, невзначай подталкивая барда к ведьмаку. У нее тоже были планы на этот счет — избавиться от собственного проклятия. То, что поначалу казалось подарком небес, стало тяготить упырицу: в ее спутнике почти не осталось ничего человеческого, а иметь дело со свихнувшимся бесчувственным монстром не хотелось. Не после того, как этот монстр спасал ее раз за разом, заботился, опекал, делился своим теплом — для нее он казался лучшим из людей. Он был таким, пока его сердце билось и кровь бежала по венам пылающей лавой, но все оборвалось с последним ударом. Его сердце лениво вздрагивало в груди при виде чужих смертей — больше по привычке, чем по велению чувств. Только рядом с этим седым ведьмаком оно начинало биться почти как раньше, почти как настоящее, трепетное, живое и ранимое, чуткое к чужим страданиям и горю. Почти. Она помнила, каким он был и не могла довольствоваться тем, во что он превратился, непрерывно развивая свой странный певческий дар.       — Нет, это ты проклят, — ощерился Лютик, уворачиваясь от протянутой руки бывшего… спутника? Друга? Возлюбленного? Кем бы ни был ведьмак раньше, прошлое развеялось по ветру сгоревшими тетрадными листками, оставив после себя только пустоту. — Ты — мое проклятье, я жалею о том дне, когда встретил тебя в Посаде, жалею о каждом часе, проведённом с тобой, о каждой ебаной минуте, потраченной на твои сражения и стычки с кметами. Я делал все, что ты хотел, я выполнил все твои желания, так какого хрена ты являешься портить мою жизнь, как ни в чем не бывало?!       Лютик уворачивался, как мог, пытаясь убежать от ведьмака, запоздало понимая, что никто ему не пытается помочь. Все, все до единого, предали его, передали из рук в руки ненавистному мутанту, монстру ничуть не лучше тех, против кого был создан. Стоило только уверовать в свои силы, отыскать собственное место в жизни — куда более достойное, чем участь вечного бродяги, привязчивой собачонкой бегающей за ведьмаком, как все рухнуло.       Год назад он был готов пожертвовать всем, чтобы увидеть в сверкающих золотом глазах нежность и что же получал на самом деле? Обвинения, упрёки, бесконечные нравоучения.       — Думаешь, что имеешь право просто врываться в мою жизнь и рушить все к херам только потому, что ты знаменитый Геральт из Ривии, который даже не из Ривии нихуя? — зацепившись за невзначай выставленную ногу Торувьель, бард упал, едва не расшибив себе лоб о некстати торчащий корень, но успел подняться раньше, чем ведьмак воспользовался преимуществом.       Геральт изо всех сил старался пропускать мимо ушей все, что говорил разобиженный Лютик. Он пришел снять заклятие и собирался довести дело до конца, даже если для этого нужно было носиться за несчастным проклятым по всей поляне на потеху скоя’таэлям и выставлять себя натуральным кретином. Натурально беспомощным кретином, который мог использовать знаки, чтобы утихомирить или даже оглушить изображающего молодую лань барда, но боялся навредить любимому человеку еще сильнее, чем это сделали неведомые чары. Он не понимал, что из сказанного было результатом проклятия, а что — мыслями настоящего Лютика, но собирался выяснить все позже, когда самое страшное будет позади. Проклятые часто вели себя неадекватно, к тому же, мало кто, даже будучи в здравом уме, согласился бы отказаться от бессмертия — какую бы цену за него не приходилось платить.       Ко всему прочему Лютика — даже такого, — хотелось обнять, успокоить, рассказать обо всем, что пережил и осознал, рыская по Континенту в его поисках. Но вместо этого приходилось сражаться с ним, исправляя свои ошибки.       — Гляди, как смотрит, совсем как командир на нашего Яевинна, — шепнул один из разведчиков своему приятелю, немедленно получив под ребра увесистый кулак — каким бы интересным не было устроенное не то бывшими друзьями, не то несостоявшимися любовниками представление, Торувьель успевала следить за всем. Особенно за сплетниками, покушающимися на ее авторитет в отряде.       — Просто скажи, что ты хочешь, — выдохнул Геральт, удерживая запястья яростно отбивающегося барда, чтобы тот не мог причинить вреда ни себе, ни ему: — хочешь, уедем к морю, купим небольшой домик и будем там жить? Хочешь, я отвезу тебя в Каэр Морхэн, познакомлю с другими ведьмаками? Хочешь увидеть Цири — она очень милый ребенок, хотя ее бабушка наверняка пришла бы в ужас от таких любимых занятий? Хочешь, я брошу к твоим ногам головы всех оскорбленных рогоносцев, ограблю нильфгаардскую казну, буду выполнять все, что ты скажешь? Что ты хочешь за то, чтобы простить и пойти со мной?       Сердце билось о ребра, так и норовя сломать костяную клетку изнутри, вырваться на свободу — теперь бард знал, что значит «разрываться на части» на самом деле. Он захлебывался от оглушающей нежности, тонул в ослепительно сверкающем счастье: Геральт, его Геральт, пришел за ним, вопреки всему злому и гадкому, что было сказано, Геральт хотел его спасти, как всегда спасал. Он сгорал от обиды, рассыпался в пепел от ненависти — Геральт, где он был все эти дни, когда был так нужен, когда Лютик обезумевшим коршуном рвался в Цинтру, когда умирал от ужаса в новиградских подземельях, замерзал в разоренных войной пустых деревнях, убивал в чужих сражениях? Зачем сейчас, когда Лютику не нужен никто, когда Лютик стал сильным, он пришел все испортить?!       — Я не хочу тебя прощать, — выкрикнул бард, вырываясь и не обращая внимания на боль в запястьях. Хруст костей вынудил Геральта испуганно отпрянуть, выпуская Лютика: — Я ничего больше не хочу!

***

      Он действительно больше ничего не хотел.       Совсем.       Ничего.       И только когда заметил краем глаза тень высокого мужчины, спускавшегося по лунной дорожке, осознал, что все кончено.       Он простил ведьмака. Раньше, чем загадал желания, раньше, чем спустился с гор, раньше, чем понял, что произошло. Он просто в очередной — в последний — раз облажался.

***

      — Больно… Как же больно, — Лютик упал на землю, разрывая рубаху, беспомощно пытаясь разодрать грудь и вытащить раскалённый уголь, обжигающий ребра. Геральт подхватил его, пытаясь удержать извивающееся в непрерывной судороге тело, но бард забрыкался только сильнее, вырываясь и скуля: — тебе мало, сука? Что ты наделал, курвин сын?!       Гюнтер О’Дим невозмутимо наблюдал за развернувшейся перед глазами сценой. Люди всегда пытались всеми силами оттянуть конец, иногда приходилось ждать не одну сотню лет и даже своими руками подталкивать к оплате. Но в этот раз он не ошибся, выбирая барда — история вышла не только необычной, но и крайне поучительной.       Что ж, поэты обязаны создавать интересные истории.       — Гюнтер… Почему ты тянешь? — прохрипел Лютик, задыхаясь. Все было правильно: он превратился в монстра, ведьмак пришел его уничтожить. Но умирать в этот раз было особенно невыносимо, все тело пылало в агонии, разрываясь на части от невидимых ран. Он хотел, чтобы все закончилось. Не важно, как, но Лютик всегда боялся боли. Никогда не умел и не хотел терпеть, избегал всеми возможными способами. — Забирай…       — Не смей! — выпустив барда из объятий, ведьмак вскочил, доставая серебряный меч, хоть и догадывался, что не в силах противостоять торговцу. Господин Зеркало улыбнулся: даже на пороге смерти Лютик умудрялся удивлять. Поразительная, достойная уважения честность — менестреля даже не заинтересовало, что будет с его душой, он не попытался торговаться, хоть и выкрикнул роковые слова абсолютно случайно, не имея в виду того, что они означали. Не менее интересным был и его «защитник»… Ох, Гюнтер давно приглядывал за ведьмаком, который словно магнит притягивал к себе примечательных — во всех смыслах — существ. В отличие от Лютика, Геральт был ужасно предсказуемым: рвался спасать всех, кто даже не хотел быть спасенным, бесстрашно лез на рожон, не потрудившись проверить, по силам ли ему такой враг, переживал за кого-то другого больше, чем за самого себя.       — Оставь его! Если так нужно — забирай мою душу, — даже сквозь застилающую сознание боль, Лютик нашел в себе силы улыбнуться: в этом был весь Геральт, которого он когда-то имел несчастье полюбить. Геральт, залезающий в пасть каждой встречной твари в слепой надежде, что вот именно им она подавится. Плевать, что сам ведьмак может умереть, главное — никто больше не погибнет. Геральт, который был уверен, что его бесславная кончина вытащит мир из дерьма. Геральт, закрывающий глаза на любые безумства людей, если сами люди после совершения оставались живы. Геральт, который отчаянно отрицал, что может быть кому-то дорог. Важен. Нужен. Не потому, что здорово махал мечом, трахался со всем, чего испугался Лютик или умел выживать в самых поганых условиях. А просто так… Потому что был.       Лютик протестующе взвыл, пытаясь хоть как-то обозначить своё отношение к очередному идиотскому проявлению ведьмачьей жертвенности, но О’Дим только покачал головой:       — Мне ни к чему твоя душа, ведьмак. Предупреждая твой вопрос: нет, я не заключу с тобой контракт на его душу. Сделка должна быть выгодной для обеих сторон, — от резкого выпада торговец даже не стал уворачиваться, моментально возникая в другом месте поляны. — И честной.       — Назови цену, — упрямо выдохнул Геральт, — я готов на все, что угодно ради Лютика.       Если бы у Виенны был голос — она закричала бы так, что вековые дубы не смогли бы выстоять. Если бы она знала раньше — ей не нужен был бы глупый ведьмак со своей наивной верой в себя. Ей не нужен был бы никто, только пара строк в тонкой тетради… О том, каким глупцом был бард, чтобы связаться с этим древним существом, брукса старалась не думать: Лютик отсрочил ее смерть и, если отпущенное ей время давно истекло, то у него впереди должно было быть множество счастливых страниц. Она могла бы сама спасти своего солнечного барда, вырвать его светлое сердце из лап древнего могущественного зла, стать для него самой верной и преданной спутницей. Никому, кроме Лютика, не приходило в голову считать ее достойной поддержки, никто не видел в ней чего-то большего, чем кровожадная тварь. Она должна была отплатить ему той же монетой - даже если она не могла выручить барда собственноручно, то помочь с этим ведьмаку казалось вполне посильной задачей. Только бы ее поняли… Но Геральт упорно продолжал пытаться сражаться с самодовольным торговцем, даже не догадываясь, что О’Диму достаточно щелчка пальцев, чтобы оборвать его бессмысленную жизнь.       Виенна жила достаточно долго, чтобы знать — тот, кто вмешается в игры Господина Зеркало, обречён. И достаточно беспокойно, чтобы верить в сообразительность ведьмаков. Как бы то ни было, она прожила достаточно, в отличие от барда, наверняка заключившего контракт сгоряча, не думая о последствиях: да никто никогда и не знал, что сулит сделка с торговцем зеркалами. У нее было меньше пары секунд, чтобы сорвать с пояса Яевинна мешочек с костями и изо всех нечеловеческих сил швырнуть подсказку в ведьмака.       — Умная девочка, — хмыкнул Гюнтер, уворачиваясь от очередного выпада. Кости рассыпались под ногами, складываясь в комбинацию из шести шестерок.       — Сыграем? — последнее слово, которое услышала Виенна прежде, чем ее сердце остановилось, было произнесено голосом Геральта. Ее тело, искажённое частичной трасформацией, застыло навсегда в изломанной позе, но даже в клыкастой пасти чудовища угадывалась улыбка. Ее подсказка была расшифрована, о большем брукса и не мечтала.