взглянуть в глаза и — разрыдаться и никогда не умереть.

но где бы мне ни выпало остыть, в париже знойном, лондоне промозглом, мой жалкий прах советую зарыть на безымянном кладбище свердловском.

у сани вена выступает на горячем лбу как земляной червь — кажется, она шевелится и вот-вот надломится-сломается. санек не выдерживает этого. не выдерживает лешу. его доминирования, пиздежа, игнорирования писка-крика-зова-о-помощи саши. просто не выдерживает и вот-вот лопнет, как перекаченный шарик, подаренный на день рождение; лопнет, как сосуд в глазу, и глаз поболит, да успокоится. для леши все хорошо, хотя может быть чуть-чуть и прискорбно, что санек еще не ломается, как прутик в его руках. как длинная макаронина, которую хочется разломить и кинуть в кипяток — пусть сварится. леша — проблема. крик. ужас. санек не помнит, когда в последний раз так сильно плакал. когда настолько сильно винил человека и спал с ним в одной кровати. но леша обвиняет во всем только сашу, а потом держит его запястье на краю кровати — крепко, надежно, бодается головой и просит, чтобы он не уходил. никогда больше. остался с ним. и санек под своей дрожащей рукой обещает ему вечность. саня эту вечность растерял еще при первой встрече с лешей. леша — ненависть в жилах. блядский плод агрессии и раздражения. он спокойно выставляет саню за дверь, когда тот противится — хотя бы чуть-чуть. когда не собирается прогибаться под пьяного лешу и делать вид, что ему приятно. пиздец приятно. — ты думаешь, если пьяный, то тебе все позволительно? — я думаю, что ты всегда позволишь мне все. санек не долбится в закрытую дверь, потому что знает, что ему не откроют. потому что это тоже некий бунт и леше это не понравится. леха спокойно может ударить — под дых, по щеке, взять за руки и оставить синяки на прозрачной как целофановый пакет коже. саша не кричит — это слишком привлекает внимания к своей персоне. пиздятся они только когда нет съемок — чтобы все успело зажить у саши, и чтобы у леши не начинало болеть. он трогает его охуительные волосы ночью; когда нет съемок — сжимает и практически волочит их. грубо. по-зверски. саша не кричит и моет их два раза в неделю — воспоминания о жесткой хватке не смываются и остаются под кожей головы. леша может спокойно приехать в два часа ночи и не уходить до пяти часов утра. может спокойно пригрозить убить и шершаво целовать в шею после. санек сглатывает и говорит о том, что так, в общем-то, не должно быть. леша говорит, что не умеет и не может по-другому. саня согласен. квашонкин — тот самый ребенок, который издевался в детстве над животными. иногда сане кажется, что он та самая птичка, которую заперли в железной клетке. а потом саша понимает, что сам не уходит, когда дверь открыта, и смеяться становится больнее. лезвие под языком режет. — как хорошо, что до смерти любить тебя никто не обязан. иногда леша просто ждет у подъезда — перехватывает и усаживает на переднее сиденье. санек смотрит в одну точку и думает, что это в какой-то мере спасет. — хули ты постоянно приходишь и лезешь ко мне? влюбился? — леха говорит что-то ему с такой интонацией, что санечка ведет себя так, будто не слышит ничего в пределах двух метров — он чувствует себя виноватым, что из леши выросла такая мразь. абьюзивная мразь. леше, в общем-то, похуй, что там думает саша. — нет. просто интересно играть с тобой. — и санек позволяет даже выиграть — рука идет от щиколотки к колену, доходит до бедра — александр смотрит на это все будто только со стороны, как в игре. долгополов знает, что он порычит-огрызнется и ничего не сделает, никак не спохватится — абсолютно никак. леша будет его трогать на сиденье своей тачки, которую недавно он только смог начать вновь водить, и это останется неизменным. устойчивым мерзким до опизденения жестом. поэтому санек в общем-то и не ловит его пальцы, когда они расстегивают ширинку. — санек, на тебя чуть надавишь — и ты лопаешься, и весь гной выходит. ты остаешься просто красным пятном, — саша думает, что он даже цвета не имеет, потому что его выберет леша. леша выберет, кем будет сегодня санек. податливым мальчиком или клоуном. засосы на шее хочется расчесать до крови. перед зеркалом это выглядят больше как побои. он царапает их — выступает кровь — санек никогда не любил красный — от этого цвета у долгополова, кажется, панические атаки. однажды ему снится, как у них все по-настоящему — без лехиной наебаловки в лицо и в душу — хорошо. они трахаются не в особо извращенной форме и каждый учитывает желания другого. «я ненавижу тебя», — санек больше не слышит. просыпаться больше ему не хочется. саша был слишком хрупким снаружи, поэтому его по инерции хотелось сломать. проверить, разобьется с первого раза. а если нет — попробовать еще раз и считать до десяти. хотя цифра «десять» там никогда не нужна была — до нее дело не доходило. билось все где-то на семерке. леша улыбался, и может, даже хвалил в своей больной голове санька за то, что тот хочет быть черствым, но у него не получается. — мы с тобой даже не встречаемся, ты не можешь мне ничего предъявить. могу ебать кого хочу. — съеби тогда и еби кого хочешь, а меня не трогай. они с лешей снова — дерутся, леша тогда хорошо вмазывает — запачкалась простынь. медной жилкой выступает под носом ручей — саша смеется так долго, что голова начинает болеть. делает передышки на сигарету — раз затяг — смех — вторая затяжка — смех. леша скрывается за дверным косяком. санек лежит до утра практически неподвижно — прожигает стены сигаретами и смотрит в одну точку. голос хрипит. возможно ему дадут пизды за то, что обои прожженны; за то, что рассек губу леше; (а также рассек их полосу, по которой, наверное, им никогда и не нужно было встречаться). кто бы знал, что они вместе? кто бы знал, что из-за этого дышать все труднее и труднее становится, будто прямо на шее руки останавливаются и давят так сильно, что кислород перестает поступать. однажды, возможно, он его убьет, и саша будет лежать в луже крови на паркете — тогда ему будет похуй на изобилие красного цвета рядом с собой, и он не словит очередной триггер от своей жизни. саня не боится, что леша может прийти сейчас и он получит снова — санечка не боится смерти, не боится боли, так че ж ему бояться леху?