Не то, что кажется

      Секс отыгрывается массажем, танцем, совместным поеданием шоколада и развязыванием ленточки.       (правила по сексу с ролевой игры «Битва у Красной Скалы»)

      Среди множества недоделок, оставшихся от Вэй Усяня, Цзян Чэн нашел подзорную трубу. Нашел — и чуть не выбросил вместе с прочей рухлядью, но вспомнил, сколько денег ушло на выдвижную оболочку, чехол и стекла, ругнулся и передумал.       Гуева труба разбередила память, а та и не думала униматься. Вэй Усянь в год перед вторжением Вэней прочитал труд Ля Фэя «Об устройстве человеческого глаза» и загорелся желанием делать увеличительные стекла не толще волоса. Цзян Чэн пропускал его болтовню мимо ушей, пока однажды не застал Вэй Усяня, ржущего как жеребец над весенним полем. Цзян Чэн сделал ему замечание, но Вэй Усянь лишь отмахнулся.       — Все сошлось, шиди!       — Чего сошлось?       Спросил Цзян Чэн устало. Он уже знал, что этот дурень втравит их обоих в неприятности, сердце его сжалось от тоски и предчувствия наказания, в то время как тыловая часть.... Тыловая часть Цзян Чэна жаждала приключений, и конечно же, заранее на все согласилась.       — Не важно. — Вэй Усянь сиял, будто солнце. — Пойдём со мной на испытания?       — На что?!       Но Вэй Усянь уже тащил его на окраину Юньмэна.       Была чудная лунная ночь с соловьями, звезды и облака купались в озерной воде, а Вэй Усянь... Вэй Усянь в ту пору даже не помышлял об утехах обрезанного рукава. Каждую плещущуюся в волнах барышню он удостаивал изысканным комплиментом и стихотворением, пялясь в свою подзорную трубу, изредка, впрочем, делясь с ним. Цзян Чэн боялся, что умрёт не то от восхищения красотой, не то от чувства нарушенного запрета. Тщетно он пытался вынуть глаза из вырезов нижних одежд, а от прозрачных капель на нефритовой коже и мокрых волос вовсе не мог отвести взора. До него только потом дошло, что это не живые прелестницы играли в мяч, а речные русалки забавлялись с головой рыбака. Как они танцевали, как танцевали, вот как можно было променять родную юньмэнскую красоту на какого-то унылого Ланя? Цзян Чэн чуть не пошел танцевать с ними, и любой мужчина бы пошел, кроме Вэй Усяня, который макнул его головой в ручей и сказал озабоченное:       — Шиди, ты чего, они же…       — Отвяжись! — Рявкнул Цзян Чэн. — Сам знаю, что заманивают, но если к ним подкрасться?! Если мы прикинемся такими же русалками?       В лунном свете призывно блеснули острые зубы предводительницы. Цзян Чэна неотвратимо влекло к ней.       — Шиди....       — Ищи подходящие цветы для венков!       Вэй Усянь не успел ответить.       По их души явилась Иньчжу, которая не только вломила им за подглядывание и побила разобиженных русалок, которые плакали и верещали как живые девчонки. Если бы только это!       Иньчжу отволокла их к матушке, а уж госпожа Юй всегда была скора на расправу. После строгого внушения Цзыдянем Вэй Усяня отправили на ночь в храм предков, а самого Цзян Чэна послали подметать причал девичьим опахалом. Утром наказание продолжилось: матушка призвала их к себе и холодным голосом поведала про срамные болезни, бастардов, невоздержанность и раннюю смерть от излишеств.       — Вы два взрослых лба, вам уже шестнадцать, а ума и ответственности ни на грош! Вы оба безнадежны, но ты Вэй Усянь, хуже всех! Какое счастье, что ты не девица и не принесешь в подоле! Что ни день — ты позоришь нас своими выходками!       Вэй Усянь позеленел от ужаса и перестал флиртовать со всеми женщинами от семнадцати до ста семидесяти семи, но хватило этого ненадолго. Сам Цзян Чэн... да гулева матерь, у него годами звучал в ушах разочарованный голос матушки! Цзян Чэн со своей первой женщиной переспал только в двадцать пять, напившись для храбрости, и это было ужасно. Утром он ничего не помнил и нашел на столе дешевенький веер и плохие стихи о том, что Саньду Шэншоу мужчина так себе.       Матушка же, узнав, как Вэй Усянь тратит деньги и какими глупостями занимается вместо серьезного учения, разгневалась и при каждом удобном случае не уставала напомнить, кто здесь лентяй, чужеспинник и захребетник. Вэй Усянь свои опыты со стеклами забросил, а потом слишком много воды утекло: и Вэни пришли, и была война, и разруха, да... Вэй Усянь ведь вернулся после Луаньцзан другим человеком и едва велел не выбросить «эту чепуху», если бы Яньли не упросила, да как же она сказала… «сохранить ради прежних нас». Там много чего было: и рисунки, и воздушные змеи, и какие-то странные чертежи — Вэй Усяню не было до этого никакого дела. А вскоре он ушел, променяв родных людей, которые погибли из-за его самовлюбленности и глупости, на вэньских недобитков.       Труба была хороша. Цзян Чэн не хотел признавать, но работал этот предатель на совесть. За долгие годы стекло не помутилось и не треснуло, усиливающие заклинания работали как надо, а благодаря какому-то вонючему составу, в котором Вэй Усянь выкупал все четыре линзы, он мог смотреть так же ясно, как днём.       «Гуй с тобой, — с досадой подумал Цзян Чэн, — сжечь, разбить или выбросить всегда успею, пусть дальше лежит, есть не просит».       Подумав, он взял подзорную трубу с собой. Хорошая вещь, и приближать, и отдалять умеет, а ему пригодится, чтобы приглядывать за Цзинь Лином.       Вот уж кто пошел в своего папеньку, ничего не взяв от Яньли! Взрослеть Цзинь Лин не хотел, то и дело попадая в передряги. До его совершеннолетия в Башне Кои всем заправляли старейшины, которые велели молодому главе набираться опыта, намылить шею сверстникам и бегать по лесам, пока можно. Вот Цзинь Лин и бегал, правда, порой Цзян Чэну казалось, что племянник ищет, обо что бы красиво убиться.       — Я тебе ноги переломаю и голову оторву, — приговаривал Цзян Чэн, вытаскивая мальчишку из очередной ямы, — ты чем думал, когда сюда лез?!       — Ломайте, мне-то что?! — Ответил Цзинь Лин запальчиво и сердито. Рядом валялся труп тигра-людоеда с палкой в горле. На морде драной кошки застыло потрясение от того, что с ним справился всего лишь человеческий детёныш. Который, засранец такой, кривил губы и задирал подбородок!       Цзян Чэн собрался уже всыпать племяннику за грубость и неуважение, как вдруг понял, что паршивец этого и добивается.       — А матери твоей я что скажу, когда придёт время?       — Это не моя забота. Что хотите — то и говорите, я за вас и ваши слова, дядя, не отвечаю.       И ведь ушел, и не обернулся, и наверняка сядет на хвост к этим Ланям, с которыми сделался не разлей вода!       Цзян Чэн протер подзорную трубу. За неделю она не подвела его ни разу, и Саньду Шэншоу даже задумался, не выписать ли из столицы толкового алхимика, не начать ли делать такие трубы на продажу, не всех же заклинателей хорошее зрение, а это такая возможность выслеживать нечисть заблаговременно и издалека…       Вот только тайну своего укрепляющего раствора Вэй Усянь и в прежние времена не выдавал, а уж теперь, голова дырявая, так и вовсе забыл. Да и не собирался Цзян Чэн с ним разговаривать, много чести.       И ведь наверняка в подзорной трубе есть какая-нибудь недоделка или изъян, Вэй Усянь же никогда не утруждал себя аккуратностью. И к прорицателям ходить не надо, подведет в самый неподходящий час!       Цзян Чэн решил взять трубу на следующую ночную охоту с собой. Будет работать, как должно, получит имя, а нет — отправится на свалку, где ей, мерзавке, самое место.       Чтобы усложнить испытание, Цзян Чэн отправился в горы, куда редко ступала нога не то что человека, а и заклинателя.       Стояла дружная, хотя и прохладная весна, деревья радовали взор нежной зеленью, никто не ждал от погоды капризов, как вдруг в день охоты солнце запалило так, будто погодному чиновнику на небесах всыпали плетей за нерадивость. Цзян Чэн весь день рыскал по горам, но, как назло, ловил сплошь мелочь.       К вечеру небо почернело. Приближалась гроза с ливнем, вдалеке гремел гром. Цзян Чэн собрался поискать укрытие, но с удивлением и возмущением понял, что почему-то не может взлететь на мече. Он бы проклял все на свете, и непременно доискался бы до правды, но вскоре узрел ужасающую картину.       На черном коне, придерживая богатую уздечку, и... с черно-золотым знаменем царства Вэй позади ехал Вэй Усянь!       Сначала Цзян Чэн не поверил глазам, а потом спросил себя, какого гуя здесь происходит?       Он ущипнул себя за руку, но убедившись, что все еще в своем уме, не пьян, не попал во времена Троецарствия и не поймал искажение ци, навел резкость.       Вэй Усянь огляделся и потрусил к самой высокой горе.       Зарядил дождь, землю заволокло туманом. Цзян Чэн судорожно вспоминал битвы прошлого, но в голову лез сплошь Цао Цао, да то, как проиграл вчистую битву у Красной Скалы. Поговаривали, что в этих краях живет бессмертный колдун, соратник и его друг, великий злодей и чернокнижник, человек блестящей учености, но безнадежно запоздавший во времени.       Погодите, это что же, Вэй Усянь взялся за старое?! Да куда это его влюбленное бревно смотрит, если позволяет изменять себе направо и налево?       Говорили, что колдун этот — записной обрезанный рукав, знаток самых бесстыдных, самых утонченных и порочных наслаждений, и что один из сыновей Цао Цао — тот самый, поэт — делил с ним ложе.       А еще говорили, что колдун не ведает разницы между добром и злом, и ему ничего не стоит дарить изысканные ласки, а через час снять с разомлевшего и счастливого любовника кожу.       Выходит, Вэй Усяню что же, наскучил второй молодой господин Уныние? Цзян Чэн едва не расхохотался.       Свинья останется свиньей, а все эти речи про осознание и перевоспитание — оставьте доверчивым дуракам. Уж в Юньмэн Цзян давно известно, что люди не меняются.        Если колдун все же оторвет недоумку голову, Цзян Чэн плакать не будет, нет, он позаботится о том, чтобы безупречный Ханьгуан-цзюнь не только узнал об измене, но и получил кожу этого неблагодарного осла в лучшем виде. Пусть знает, какое ничтожество взял в свой дом и постель. Им, этим Ланям, полезно время от времени разочаровываться в людях и пить горькое лекарство.       Не помрет, как не помер его старший братец. А нечего было разводить у себя дома вольнодумство и называть братом подлейшего обманщика и сына шлюхи.       Горькому семени — горькие входы.       Спасаясь от дождя, всадник поторопил коня.       Этого не было в «Троецарствии», но легенды говорили, что проиграв битву у Красной Скалы, Цао Цао послал гонца к другу с просьбой. Сына сестры, человека с чистым сердцем, который всегда безупречно выполнял поручения. Три дня и три ночи развлекался с ним колдун, а потом вырвал сердце и содрал кожу, а тело отдал на поругание зверям и горной нечисти.       Цао Цао это ничуть не помогло, и падение его свершилось, и силы света одолели тьму, и настала новая добродетельная эпоха.       Что, если это какое-то заклятие? Что если Вэй Усянь сам не понимает, во что встрял и какую роль играет?!       И думать здесь нечего. Цзян Чэн устроился под раскидистым деревом, но его широкие листья не защищали от непогоды, хлеставшей, будто Цзыдянь.       Да, Вэй Усянь неблагодарная и бесчестная свинья, но можно подумать, Саньду Шэншоу лучше. За ним до сих пор значился долг за золотое ядро.       Невозможность вернуть или отдариться схожей ценностью злила до белых глаз. Нет у заклинателя сокровища большего, чем его мастерство и сила, и не будет никогда. Он, глава великого ордена, не мог сделать с этим ничегошеньки, он не просил этого дурацкого самопожертвования, он не...       Довольно.       Цзян Чэн резко поднялся.       Вэй Усянь в очередной раз вляпался. Но ни одна собака в мире не смеет отбирать у Саньду Шэншоу того, кому он собрался перерезать горло и выпустить кишки. Ни Цзинь Гуанъяо, ни какой-то замшелый извращенец, сподвижник Цао Цао! Пусть сидит на своей горе тихо и радуется, что позволили столько прожить.       Он вытащит этого дурня, а уже потом решит, убивать его или нет. Заодно избавит мир от мерзости.       Благо, идти не больше часа.       Цзян Чэн вышел из своего укрытия. На него тут же обрушился ливень.       К вершине горы, где, как и говорилось в легендах, и жил чернокнижник, он добрался через два часа мокрый и злой. Дважды его чуть не прибило молниями, которые жаждали позвать на пьянку неприступный Цзыдянь. Молнии почему-то страшно обиделись, Цзян Чэн упрямо шел вперёд к своей цели.       В пещере горел ровный свет и тянуло теплом. Смущало отсутствие охранных заклинаний и талисманов, но вдруг они истрепались? А может, это западня? Да нет, у Вэй Усяня на такое не хватит ни наглости, ни мозгов, убивать главу целого великого ордена.       Войдя, Цзян Чэн прошмыгнул за росший из потолка камень, почти прикинулся ветошью, как вдруг услышал громкий стон.       И стон вовсе не боли и отчаяния, а разнузданного удовольствия.       Не помня себя, Цзян Чэн выпустил Цзыдянь и пошёл убивать бесстыжее порождение тьмы.       — Да, — с таким голосом надо было идти в бордель, а не в заклинатели, — ниже, сильнее, прошу, ваша темность, сильнее....       — Мгм.       Цзян Чэн шарахнул по ближайшему камню Цзыдянем. Камень, само собой, разлетелся в пыль, а сам Цзян Чэн ощутил непреодолимое желание сказать что-то запоминающиеся.       — Вы звали?! Я пришел!       Рядом грюкнуло что-то большое, а голос Вэй Усяня сочился ядом.       — Глава ордена Юньмэн Цзян, что вы здесь забыли?       Когда пыль наконец улеглась, Цзян Чэн утратил дар речи.       Эти два бесстыдника — Вэй Усянь и чернокнижник — стояли полуголые и зацелованные, как девицы из пионового дома. Чернокнижник по-хозяйски поглаживал тыл... да задницу он чужую гладил, задницу! И зубами терзал уже фиолетовую, как облачение Юньмэн Цзян, шею Вэй Усяня.       Но хуже всего было другое. Когда чернокнижник поднял лицо, Цзян Чэн едва не рухнул от удивления.       Потому что проклятым убийцей-чернокнижником был муж, увенчанный добродетелью, благородный Ханьгуан-цзюнь!