Не то, что кажется

      Персонаж считается соответствующим эпохе, если костюм совпадет по силуэту с десяти шагов       (правила по костюму и антуражу с ролевой игры «Битва у Красной Скалы)

      (двумя днями ранее)

      На столе высилась кипа непроверенных отчетов и сочинений. Учитель Лань приболел, а потому его работа свалилась на Лань Чжаня и Вэй Усяня. Точнее, на одного Лань Чжаня: Вэй Усяню старый смор... дорогой свекор и учитель Лань, чтоб он тысячу лет не кашлял, все еще не доверял и не допускал до проверки того, что понаписали юные адепты Гусу. Ну с малышами понятно, сплошь упражнения по чистописанию и переписывание буддистских притч, а вот старшие ученики... В последнее время старшие писали сплошь о добродетели и о послушании. Как Лань Чжань над этим не кис, Вэй Усянь не представлял, и по мере сил старался помочь с проверкой, то и дело задавая уточняющие вопросы и сверяясь со сборниками, чтобы не сесть в лужу, как в прошлый раз.       С отчетами дело шло веселее, и над некоторыми местами в записях того же Лань Цзинъи (несмотря на тяжелый и местами напыщенный стиль мальчик отличался редкой наблюдательностью и пошутить любил) он хохотал в голос, а Лань Чжань улыбался уголками губ. «Знаете ли вы гусуланьскую ночь? Вот и я не знаю, я по ночам либо охочусь, либо сплю». Это не мешало Лань Чжаню забирать работу на проверку, исправлять ошибки и назначать взыскания. Работы Сычжуя всегда были безупречно написаны и выдержаны, хотя и содержали порой тонкие, неочевидные каламбуры.       — Помяни мое слово, — говорил Вэй Усянь, колдуя над чаем, — если Цзинъи объединится с Сычжуем, вместе они напишут роман, который потрясет Поднебесную. Какие-нибудь «Развеянные чары». А что, хорошее название. Мне нравится!       — Дяде не говори.       «Его хватит удар, — не сказал вслух Лань Чжань, но посмотрел с такой теплотой в глазах, что понял бы даже слепой и глухой, — писать романы — неприлично и аморально».       — Гэгэ, вот уж писать романы вы своим ученикам пока не запретили.       — Мгм.       «Можем и запретить. Скоро девять часов, давай быстрее закончим».       Вэй Усянь взялся за очередной свиток. Он уже выправил все ошибки, как в окно постучал посыльный.       — Госпожа Лань Цзинь просит о встрече.       Старшая наставница девочек не стала ходить вокруг да около.       — Наши барышни изучают некоторые произведения в сокращенном виде. Все же авторы иногда позволяют себе непозволительные вольности, от которых в юных головах заводятся вредные мысли.       Вэй Усянь не выдержал и возвел очи горе. Это не осталось без внимания госпожи Лань Цзинь, которая тут же его пожурила.       — Молодой господин Вэй, наши барышни все еще умеют пользоваться библиотекой и не попадаться. Все они прекрасно знают, но правила есть правила. Смиритесь.       — Зачем? Зачем городить стены, если они ни гуя не защищают?       — Затем, — весело и ядовито ответила госпожа Лань Цзинь и подмигнула им обоим, — что отменить одно правило намного дороже, чем принять десяток. Вы хоть представляете, сколько бумаги придется извести на все согласования и отмены?       — Это правда. — кивнул Лань Чжань.       — А разве недостаточно воли главы ордена?       И госпожа Лань Цзинь и Лань Чжань посмотрели на него, как на безнадежно наивного человека.       — Сейчас наши барышни закончили «Троецарствие». В нашем ордене принято, что сочинения по нему проверяет старший наставник юношей, но этот старый перечник, — госпожа Лань Цзинь в досаде погрозила пальцем, — вздумал болеть и отлынивать от работы!       — Мгм.       — Ванцзи, молодой господин Вэй, уважьте старуху? Я уже все проверила, но я не могу потерять лицо перед этими малолетними пигалицами! Что это за наставница, которая первая же нарушает правила? Но надо же знать, чего еще могут учудить наши девицы!       Вэй Усяню стало любопытно, а что такого могли выдать юные ученицы Гусу Лань, что их наставница попеременно то краснела, то бледнела.       — Может, не все так плохо?       — Молодой господин Вэй, вы меня простите, но я родила и воспитала семерых детей, четверо из который барышни. И поверьте мне, родительское око всегда должно сохранять бдительность, не то кое-кто примется подметки на ходу резать! Так вы поможете?       — Ну... да.       И госпожа Лань Цзинь вручила им две большущие стопки сочинений.       — Остальное вам донесут завтра, у нас всегда есть опоздавшие. А что вы хотите, весна, никому не до учебы! Совсем с ума посходили...       Сказала госпожа Лань Цзинь, прежде чем уйти. Вэй Усянь уставился на сочинения, как яйца черепахи-губительницы. О сне и игре в тучку и дождик не приходилось и мечтать. Мало проверок, так еще и учительский совет через четыре дня...       — Сам виноват, — мягко сказал ему Лань Чжань.       «Госпоже Лань Цзинь надо сразу и твердо говорить нет, не то она отгрызет тебе руку по локоть, а после скажет, что было невкусно».       — Можно подумать, ты собирался ей отказать?       — Нет.       И они сели за работу. Писали барышни в Гусу Лань неплохо, но через две палочки благовоний Вэй Усяня начали утомлять бесконечные восхваления Чжугэ Ляна и тщательно скрытое любование верностью Сыма И своему господину.       — Гэгэ, мне одному кажется, или ваши барышни думают, что... как бы это сказать, достойный Сыма И страдал по своему злодею?       — Не кажется.       Одно из сочинений поразило Вэй Усяня в самую печень. Некая дева Лань Шэнь (моя старшая внучка, не слушает ни меня, ни мать, на каждую черточку есть свое мнение, читать вполглаза и никого не проклинать, после проверки отправлю на кухню драить котлы и чистить репу) утверждала, что в знаменитой легенде про чернокнижника с горы Хун и гонца Цао-Цао все было совсем не так!       «Историю, — писала дева Лань Шэнь недрогнувшей рукой, — рассказывают победители, которым не было резона говорить о друге Цао Цао что-то хорошее. Но разве не должны мы сорадоваться истине и способствовать ее установлению, разве это не долг любого честного заклинателя? Горы и деревья помнят, как все было».       Вэй Усянь расхохотался. Ай да госпожа Лань Цзинь, вырастила благонамеренную бунтарку, не нарушив ни буквы, ни духа правил Гусу Лань!       Почему-то Лань Чжань покраснел ушами и попросил убрать это безобразие. Вэй Усянь не смог пройти мимо и тут же принялся докапываться до правды.       Лань Чжань прикрыл лицо рукавом и поведал, что за год до возвращения Вэй Усяня из мертвых дева Лань Шэнь написала некий рассказ, в котором ужасно распутный старейшина с горы И совратил праведного заклинателя и заставил вынашивать своего ребенка!       — Стой, но это же невозможно!       — Неужели?       Сластолюбивый старейшина умер, а праведный заклинатель пошел продавать свое тело, зубы и волосы, заболел дурной болезнью и успокоился в общей могиле, а его ребенка сначала усыновили жестокие люди, которые над ним издевались и не давали есть.       — Лань Чжань, это какая-то одноногая собачка. Бесхвостая при этом.       — Знаю.       Выросший ребенок перерезал во сне собственных опекунов, сбежал в Цзянху и сделал любовницей свою сводную сестру — старшую дочь старейшины, а узнав об этом бросился со скалы. В общем, все умерли.       — Ты хочешь сказать, что эта муть... еще не самое плохое из написанного внучкой госпожи Лань Цзинь?       — Ты ничего не хочешь об этом знать.       Сочинение девы Лань Шэнь воистину устрашало. Без стыда и совести она описала все забавы, которым предавались гонец и чернокнижник, и только что картинки не нарисовала. По всему выходило, что добродетельный и чистый душой юноша затрахал бедолагу до смерти, затем освежевал его заживо и сбежал, иначе как объяснить, что колдовство не помогло, а подлый Цао Цао пал?       Юноша после этого жил припеваючи, сделался настоятелем уважаемого монастыря, совращал красивых послушников и паломниц, пока однажды по его душу не явился восставший из мертвых темный заклинатель. Который явился без кожи, как был, и потребовал выполнения супружеского долга. Настоятель послал его к гуям, и вот тогда чернокнижник рассердился, разрушил до основания монастырь, превратился в статую богини Гуанинь и утащил неверного любовника в ад!       В конце дева Лань Шэнь написала, что поведала миру эту историю исключительно во имя прославления нравственности и предостеречь читателей о вреде излишеств. «Сцены соития, уважаемые наставники, эта недостойная просит читать как насмешку над тогдашними нравами и отношениями между царствиями, проникнувшись должным чувством гнева и отвращения».       Ай да дева Лань Шэнь, ай да поганка! Везде себе соломки подстелила, прелесть, что за девушка.       Вэй Усянь жалел только об одном: что на дворе глубокая ночь, все винные лавки закрыты, а последний кувшин «Улыбки императора» он прикончил в честь возвращения Лань Сичэня из затвора.       Ей-право, от прочитанного у него кровоточили глаза.       — Мне срочно нужно выпить!       — Мне тоже, — сказал Лань Чжань и извлек из тайника кувшинчик, — но пить будешь за нас двоих. Дай сюда работу.       — Не дам! — Вэй Усяню вдруг захотелось поозорничать. — Гэгэ, я не хочу остаться вдовцом. Это зрелище не для твоих глаз.       Как Лань Чжань ухитрился одним наклоном головы изобразить оскорбленную добродетель, Вэй Усянь так и не понял.       «Я что, по-твоему, не читал плохих сочинений? Мне показать тебе свое собрание?»       — А покажи.       Перед Вэй Усянем оказалось две сотни свитков, любовно собранных за двадцать лет. Удивительно, но первыми в стопке шли его сочинения об обрезанных рукавах и образцовой семье.       Лань Чжань, что же, хранил их два десятка лет?! Вэй Усянь попытался отобрать этот ужас, но Лань Чжань был неумолим и неподкупен.       — Гэгэ, отдай!       — Нет. Пусть служит примером.       — Вот не надо, я писал прилично!       — Ты писал вздор. И ересь.       Вэй Усянь неудержимо покраснел.       — Всего лишь о том, что обрезанные рукава — тоже люди.       Лань Чжань сидел с таким гордым видом, что до Вэй Усяня дошло: кажется, за столько лет второй молодой господин Лань научился шутить. Он довольно расхохотался и продолжил читать работы. Встречались среди них и мысли свежие, но тяжёлого мутного бреда и вранья оказалось больше. Особенно поразило Вэй Усяня замечание к одной из старых работ: «Ученик сам не понял, что сказал».       — Да я сейчас умру от смеха. Как твоего дядю удар не хватил?       — Кто сказал, что не?       После они вернулись к проверке сочинений девиц. Одна из них написала невыразимо печальную песню об участи государыни, казненной Цао Цао. И даже, умница какая, начертила рядом ноты.       Лань Чжань за музыку поставил ей высший балл, указав всего на два недочета в середине, а письменную работу не оценил никак. Написал на полях красной тушью одно суровое и осуждающее «Мгм». Вэй Усянь сначала не сообразил, как же госпожа Лань Цзинь проглядела такое безобразие, пока не понял: ученица наложила на свою работу затейливую печать. Человек посторонний видел на бумаге только то, что хотел, но на тех, кому послание предназначалось, никакие иллюзии не действовали. «Дорогой наставник, эта ученица поздравляет вас с годовщиной возращения в мир живых».       — Это Лань Юэ, — почти с гордостью сказал Вэй Усянь, — она всегда такая. Гэгэ, нарисуй ей отлично от меня по чарам?       — Сам рисуй.       К трем часам ночи они оба походили на замотавшихся адских псов, но обе пачки лежали проверенные. Ни о каких утехах после такого и речи быть не могло, но Вэй Усянь скорее проглотил бы язык, чем перестал бы озорничать.       — Лань Чжань, гэгэ, я отчего ты так покраснел, когда читал работу девы Лань Шэнь? Она тебя так расстроила?       — Нет.       Слово за слово, он выяснил, что много лет назад благоверный услышал эту легенду и стал представлять их на месте главных героев. Услышав это, Вэй Усянь завыл в подушку.       — Ушам своим не верю, Лань Чжань, ты же был такой хороший, такой благонравный мальчик!       «И каждый день делал зарядку», — ответил ему мстительный и лукавый взгляд супруга.       — Да ты полон тайн и загадок! Неужели ты представлял, что страшный и ужасный старейшина Илин посмеет надругаться над твоей добродетелью?       — Мгм.       Остановиться бы, но Вэй Усяня уже несло.       — А почему бы нам не поиграть, если ты этого хочешь? Чью невинность будет воровать чернокнижник? Твою?       — Нет. Твою.       От удивления Вэй Усянь сел на постели. Постойте, это ему полагалось быть негодяем и возмутителем спокойствия, а не...       — Не то что я против, я очень даже за... но ты уверен?       Лань Чжань повернул к нему пылающее лицо. В свете ночника Вэй Усянь увидел, как белки его глаз покрылись сетью кровавых линий, и от смеси предвкушения забыл, как дышать.       — Я не знаю, как быть плохим. Ты согласишься?       Сначала сердце Вэй Усяня чуть не выпрыгнуло из груди, а потом преисполнилось нежностью и восторгом.       И предвкушением, чего уж молчать.       — Конечно, соглашусь.       Когда у него еще будет возможность оказаться на месте соблазняемой невинности? Особенно, если Лань Чжань так смотрит?       Полыхающее от смущения ухо очень вовремя оказалось под его губами.       Прокувыркавшись до пяти утра и заснув с чувством выполненного долга (все равно его занятия начинались в одиннадцать), Вэй Усянь оборонил задумчиво:       — Только уйти надо подальше, чтобы наших не пугать, а то мне уже неловко оставлять людей без законного сна.       — Тебе? Неловко?       Лань Чжань смотрел так, что становилось ясно: он скорее поверит в то, что в пустыне Ша Мо выпал снег. Вот же недоверчивый человек! Вэй Усянь отвернулся к стенке.       — Представь себе. И найти бы тебе черное ханьфу. Гэгэ, я говорил, что черный пойдет к тебе не хуже белого?       Лань Чжань подтолкнул одеяло.       — Спи.       Дальнейшее оказалось делом нехитрым. Вэй Усянь вооружился картой, нашел, где проходила эта гуева битва при Красной Скале, нашел подходящие горы, куда могло занести горе-гонца, нашел поселение неподалеку и отправился уговаривать супруга, которого внезапно одолели сомнения.       Лань Чжаню казалось предосудительным тащить в жизнь не то любимую грезу, не то историю о том, чем заканчиваются все попытки предаться порокам и излишествам.       — Гэгэ! Я тебя не узнаю. Это же просто игра. Жечь курильницу тебе ничто не мешало.       — Курильница всегда в голове.       Вэй Усянь не нашелся, что ответить, а только обнял свою ходячую добродетель и заговорил, что да, если не хочешь и рано, то лучше подождать, что если Лань Чжань боится заиграться и придушить одного бывшего чернокнижника всерьез...       Его уговоры возымели должное действие. Лань Чжань посмотрел возмущенно и с величавым достоинством сказал:       — Полетели.       Сказано — сделано. На месте они нашли богатое селение, которое с этой истории про чернокнижника и залюбленного до смерти гонца жило и кормилось: три раза в неделю одна ушлая госпожа собирала жаждущих и отправлялась в поход в горы, рассказывая при этом не только пикантную историю, но и о красоте родного края и о том, как красиво давали взятки во времена Цао Цао. Некий ученый из столицы — мужчина вида чахлого и печального — утверждал, что никакого освежевания заживо не было!       — Скорее всего тот, кого молва нарекла чернокнижником, был посвящен в некоторые духовные практики западных и пустынных варваров, крайне опасные, к слову. Мне доводилось читать описания некоторых ритуалов, а кое-какие, — ученый поежился, будто от холодного ветра, — видеть воочию. Со всей ответственностью могу утверждать, что во всем виноваты волшебные грибы!       — Грибы?       Вэй Усянь достаточно хорошо знал своего мужа, чтобы сказать: да Лань Чжань так и распирает от любопытства. Столичный ученый, как и все остальные, видел лишь нечитаемую маску.       — Да, грибы! Варвары используют эти грибы, чтобы вызвать видения и отправиться в путешествие по стране духов, в их племенах есть даже особые люди-посредники. Однажды мне я видел танец с бубном такого посредника. Он вызывал дождь. Зрелище дикое, но во многом поучительное. Возможно, когда-то наши предки были также невежественны и поклонялись силам природы. Скорее всего, мы имеем дело с перевранной легендой о посредническом посвящении. Варварские племена считают, что в природе все должно быть уравновешено. Возможно, чернокнижник готовил себе замену. Первая ступень посвящения — это удовольствие, а вторая — мучение и истязание. Варварские племена помещают учеников посредников в кожаный мешок и бьют дубинками, но здесь, как мы можем видеть, дело обошлось питьем отвара из волшебных грибов. Это испытание должно было продолжаться три дня и три ночи, и все зависело от того, выдержал ли гонец вторую ступень посвящения или нет....       Все же ученые — очень странные люди.       — Ну-ну, — в трактир вошла пожилая дама, — врешь ты все, господин Гу, не морочь бессмертным господам голову.       Именно дама, а не крестьянка. Несмотря на простое платье и деревянную шпильку в седых волосах, держалась она с изяществом придворной поэтессы. Ей явно льстило чужое восхищение и сразу же понравился Лань Чжань.       — Бессмертные господа вовсе не против, тетушка, — возразил даме Вэй Усянь, — ведь жизнь порой выделывает удивительные штуки. Словесность такого нарочно не придумает.       — Истинно так, — ответила дама и поставила перед Вэй Усянем и Лань Чжанем два больших сосуда с медом, — не помогут ли мне бессмертные господа?       — Поможем, тетушка, как не помочь, а что сделать надо?       — Сущую ерунду: выгнать с нашем с мужем пасеки двух засланных гуном Цзином пакостников. Не поймите, мы с мужем сами многое соображаем, недаром говорят, что все пасечники немного колдуны, но годы уже не те...       Само собой, Лань Чжань с Вэй Усянем согласились. Пакостниками оказались два пьяных медвежьих духа, пришедших разорять улья и безобразничать. Справиться с ними оказалось не так просто, но все решил мешочек сычуанского перца, учуяв который, медвежьи духи расчихались, да и лопнули. Хозяйка собрала ошметки в совочек.       Вэй Усянь вытащил из носа и руки жало. Пчелы, засранки такие, мало того, что озверели, так еще и кусались. Лань Чжаня они не тронули, наоборот, только что не обжужжали, и то спасибо.       — Тяжба у нас с ним, с гуном нашим. Уже третий год, больно наша пасека на месте хорошем стоит. Муж два дня назад поехал к уездному судье, вот меня и решили напугать, — дама оставила метлу, — три улья разорили, паршивцы.       — Тетушка, может, проще оторвать голову вашему гуну, раз он слов человеческих не понимает?       Лань Чжань коротко кивнул.       — Ах, бессмертный господин, жалко ведь. В детстве это был такой хороший мальчик, только воспитали его неправильно. Лучше скажите, каким же ветром благородных заклинателей из Гусу Лань занесло в наше захолустье?       Из одной любви к искусству и желания распустить хвост перед Лань Чжанем, Вэй Усянь принялся нести вздор про страшные возмущения в великом Дао, великое переселение лисиц, падающих замертво голубей, пролетающих над проклятой горой, где жил чернокнижник, и великий обет по искоренению зла. Лань Чжань внимательно слушал и пытался удержать на лице подобающее выражение. Ему вообще нравилось не только слушать Вэй Усяня, но и видеть, как он говорит с другими людьми. Разумеется, когда не глушил чайниками уксус по старой привычке. Дама то и дело хихикала, а затем заливисто, как девчонка, расхохоталась:       — Так вы молодожены? Что же вы сразу, бессмертный господин, не сказали? — Она хитро подмигнула обоим. — Пойдемте, пойдемте, я вам самые лучшие облачения подберу и по деньгам не обижу, в отличие от соседки Хань, которая дерет с приезжих втридорога, а шьет плохо.       — Госпожа?       Уши у Лань Чжаня полыхали. Его вообще страшно смущала вся эта история и свое в ней участие. Но за хозяйкой пасеки он прошел безропотно.       Оказалось, что, кроме меда, почтенная чета держал еще лавку для любовных утех, где торговала не только всяческими затейливыми приспособлениями, но и нарядами, изображавших знаменитых влюбленных.       — А то мы молодыми не были. Вот как сейчас помню, — дама мечтательно прикрыла глаза, — впрочем, что вам до разговоров глупой старухи. Молодой господин из Гусу, конечно, хочет побыть чернокнижником? Какая у вас замечательная фигура, совсем как у моего мужа в молодости. На вас оно прекрасно сядет.       И вручила помрачневшему Лань Чжаню сверток черного шелка.       — Теперь ты. Сынок, тебе точно нужен доспех и знамя. И лошадь. Ее за небольшие деньги можно одолжить у дядюшки Цю, но доспех тебе будет маловат.       — А что так?       — Так ведь милый, гонец тот был не шибко высокого роста, совсем как я или чуть ниже. Супруг мой, когда мы только поженились, знаете как меня дразнил? «Шаолинь — три цуня в полете». Или даже «Шаолинь — пчела». Ничего, и пчелы кусаться умеют. Прости, сынок. Тебе мази целебной дать?       — Не надо, само пройдет.       Дама и впрямь не отличалась высоким ростом и едва достала Вэй Усянь до груди. Лань Чжань совсем приуныл и наверняка мысленно проклинал и свою затею, и длинный язык Вэй Усяня, и добрую пасечницу.       — Ну, как хочешь. Главное, чтобы тебя, сынок, можно было принять за гонца царства Вэй с десяти шагов. А это мы устроим, иначе я буду не я.       Увидев Лань Чжаня в облачении колдуна-чернокнижника, Вэй Усянь сначала утратил дар речи, а потом и вовсе захотел стащить с благоверного все эти тряпки. Черный цвет придавал ему лихой и злодейский вид, глядя на такого Лань Чжаня, так и хотелось сказать: «Похитьте меня, гранат, яблоки, локву, персики или что у вас там обязательно принесу с собой».       Не человек, а живое искушение.       — С ума сойти, в тебя влюбиться можно.       — Ты еще не?       — По второму, а то и по третьему разу.       — Мгм.       «Льстец. Зачем я только с тобой связался».       — Да затем, — Вэй Усянь поправил на нем пояс, — что без меня и ты, и весь орден Гусу Лань померли бы от скуки. Пошли, погуляем по деревне.       У деревенского колодца слепой певец с чувством исполнял песню о загубленной юной душе. Денег ему насыпали совсем немного, и тогда певец лихо ударил по струнам и запел веселую, препохабнейшую песенку о том, как чернокнижник с горы трахнул и друга Цао Цао, и проходимца Лю Бэя, и адмирала Чжэнь Юаня, и скромника Сыма И, и только на великого Чжугэ Ляна не хватило его пыла, потому что Великий Дракон очень любил родню, маму, жену, ну и третью наложницу Лю Бэя. И вообще, не для всяких там чернокнижников его хризантема цвела.       В этот раз зрители остались им довольны и от души насыпали медяков и серебра, а в глазах некоторых барышень и недавно вышедших замуж женщин читалось любопытством особого рода.       Лань Чжань слушал песню с каменным лицом. Отхохотавшись, Вэй Усянь бросил в шапку певцу четыре монеты и удивлением понял, что тот зрячий, но накапал себе в глаза сока красавки.       — А что вы хотите, молодой господин, публика охотнее платит увечным. Хотите, я спою вам про горе тысячи невинных дев, от которых на тот свет сбежал злокозненный старейшина Илин?       — Не надо!       Утащить Лань Чжаня подальше было самым мудрым решением.       Переночевали они в деревне, а утром Лань Чжань отправился на свободную гору, о которой им рассказали накануне. Вэй Усянь облачился в одежды гонца, взял на конюшне лошадь и чувствовал себя и весело, и донельзя глупо.       То есть облачение ему шло, но так трудно найти мужчину или женщину, которой бы не шли даже такие дурацкие доспехи. Честно говоря, Вэй Усянь сам бы себя трахнул. Но... в душе цветком-падальщиком разрасталось предчувствие неприятностей и проклятая неуверенность. Лишь осознание того, сколько ему пришлось бегать и болтать для осуществления этой затеи, помешало Вэй Усяню послать все к гуям и сбежать на ночную охоту.       Чтобы им не помешали, Вэй Усянь заклял погоду на долгую грозу. Да, так хорошо: гонец должен быть мокрым и усталым, тогда его точно захочется раздеть, обогреть и пожалеть.       Вэй Усяня не покидало чувство, что за ним следят да так, что аж в затылке свербело, но право слово, кому нужен старейшина Илин, когда в этом десятилетии любимым пугалом назначили Цзинь Гуанъяо? И откуда взялось это чувство смутного узнавания, будто он похожее уже происходило? Вэй Усянь выкинул эту глупость из головы и сосредоточился на своей роли.       Что чувствовал гонец проигравшей армии и племянник Цао Цао, о чем думал, и почему нашел логово чернокнижника так скоро? А если допустить, что злодейский дядюшка брал племянника с собой, он знал дорогу и точно не ожидал от старого знакомца пакости? Сломить волю обычного человека намного труднее, чем принято думать, и, пока дело не приняло совсем непоправимый оборот, гонец вполне мог сбежать. Но не сбежал, или не хотел сбежать?       Ну конечно. Вэй Усянь рассмеялся и поторопил коня.       Что если племянничек Цао Цао несколько лет сох по такому видному и нелюдимому мужчине?       Величайший злодей в истории Поднебесной был кем угодно, но не дураком. Желая добиться своей цели, Цао Цао окружал себя талантливыми и незаурядными людьми, с легкостью прощая за ясный ум неказистое происхождение. Он отличался невероятной целеустремленностью и выманил Сыма И на службу хитростью с погублением книг, а кроме него многих других. Неужели любовь и дружба к чернокнижнику до такой степени превосходила тщеславие и честолюбие, что Цао Цао смирился с тем, что человек столь блестящих дарований и ума не желал служить при его дворе и лезть в придворные дрязги и написал письмо с просьбой о помощи лишь тогда, когда Великий Дракон взял его за горло?       Да и каким дурнем надо быть, чтобы принести в жертву племянника доброго друга? То есть парочка из Цао Цао и его чернокнижника были теми еще кровопийцами, но любой, кто идет по темному пути, всегда исходит из целесообразности и пользы дела, а не желания потрясти благородное общество собственным злодейством.       Да и кто в трезвом уме и здравой памяти стал бы так портить свою репутацию по доброй воле?!       Особенно в ту эпоху.       Что-то в этой истории не сходилось.       Погода, между тем, испортилась совсем, и к вершине горы Вэй Усянь добрался, продрогнув, как степной суслик. Дрожащими руками он привязал лошадь к коновязи и отправился на поиски приключений. Сказать по правде, ни о каких весенних играх после встречи с тучами и дождем Вэй Усянь уже не думал: ему хотелось, чтобы его отогрели, напоили горячим и пожалели. Жалкое подобие доспехов он оставил здесь же, вместе со знаменем.       И где же вход? Не хватало еще поймать простуду, под таким-то ливнем!       Услышав перебор гуциня, Вэй Усянь воспрял духом и пошел на звук.       Лань Чжань сидел в глубине пещеры, рядом с разведенным костром и что-то играл. И как играл: вдалеке от дорого свекра и остальных приличных людей он будто отпустил себя и делал то, что хочется.       А уж как он выглядел... У Вэй Усяня вылетели из головы все слова, он порадовался, что никто, кроме него, не увидит Лань Чжаня таким, потому что нельзя сидеть с нечитаемым лицом и служить воплощением выражения: «И тут в цзиньши входит туча».       Большая. Синяя, то есть черная. И ворчит. То есть рокочет, то есть... Ты гонец или восторженный любитель поэзии?! Кому здесь положено быть невинным юношей, а не выпрыгивать из штанов.       Вэй Усянь всеми силами пытался изобразить саму невинность.       Почему-то вышел у него отменный пройдоха.       — Господин чернокнижник, ваша темность, — начал он очень робким голосом, пряча при этом глаза, — у меня письмо. От дяди.       Лань Чжань... то есть чернокнижник милостиво повернул голову.       — Заходи. Садись.       А не слишком ли по-доброму ведет себя страшный и ужасный колдун и распутник? Вэй Усянь достал из-за пазухи письмо, но Лань Чжань остановил его жестом:       — Что случилось? — спросил чернокнижник с таким мрачно решительным видом, будто к его берлоге притащился весь союз, собранный Лю Бэем.       — Как что, продули мы этому хитрому дракону, чтоб степные орлы клевали его печень! Дядя отступил, оставил своих адмиралов на хозяйство, а меня отправил к вам. Сказал: «Делай что хочешь, но привези ко мне этого»....       В легенде использовалось бранное слово, вроде «сладострастного плешивого кобеля», но приличному юноше из хорошей семьи так ругаться не полагалось.       Даже после нескольких лет в армии.       — Мошенника. — Милостиво подсказал чернокнижник и сел ближе.       — Да. Мошенника.       — Ты замерз.       И наплевав на этикет и правила приличия, взял Вэй Усяня за руки, улыбнувшись уголками губ так, что стало больно смотреть.       Лань Чжань, Лань Чжань, зачем ты такой хороший? Вэй Усянь тяжело вздохнул. Его драгоценному плохо давались не то что любые роли, а простейшее притворство. Ну, значит, ему придется играть за двоих. К обоюдному удовольствию.       Вэй Усянь шмыгнул носом.       — Ужасно замерз, ваша темность. Так замерз, что есть хочется и переночевать негде. Можно у вас на ночь остаться, а то снаружи град и великое бедствие.       — Можно. Тебе все можно.       Вэй Усяня посетило чувство, что соблазнять и обольщать опять придется ему, он едва сказал: «Я так не играю», но теперь ему стало даже любопытнее.       Это же какие были грезы у Лань Чжаня: про распутного скромника? Ай да второй молодой господин Лань, ай да тихоня!       Вэй Усянь решительно взял его за руки. Лань Чжань полыхал, как печь для плавления металла.       — Ваша темность, позвольте недостойному согреться о ваши руки?       — Позволяю.       Нет, зачем есть его глазами, они же оба пока одеты. Вэй Усянь не удержался и принялся легонько, будто стрекоза касалась поверхности воды, поглаживать запястья и кисти благоверного. От этого Лань Чжань поплыл и разрумянился. Сразу же захотелось его обнять и разложить поблизости, но... игра.       Если Лань Чжань захочет, он это остановит.       Вэй Усянь положил голову ему на плечо и слегка подул на нежно-розовое ухо, а потом спросил почему-то уехавшим вниз голосом:       — А что это у вас здесь, ваша несравненная темность?       Речь шла о вышитом вороте злодейского ханьфу, где утки-мандаринки и кролики занимались тем, чем обычно заняты влюбленные, когда им никто не мешает.       — Вышивка, гонец. Разве ты не видишь?       О! Да неужели Лань Чжань наконец раззадорился и послал к гуям свою вечную чопорность? Да ради этого стоило все затеять.       Вэй Усянь вдохнул поглубже и понял, что запах сандала, обычно исходящий от Лань Чжаня, будто стал гуще и слаще.       Ну и ну, вот ты какое, ланьское кокетство. Страшное, страшное зрелище, способное поразить неподготовленный разум.       Время отвечать, а подходящие случаю слова вылетели из головы.       — Мое зрение не столь остро. Ваша несравненная темность, а почему у вас такие большие руки?       Он бы для верности эти самые руки поцеловал, но Лань Чжань остановил его взглядом.       — Играть на гуцине.       — И все? А как же вершить всяческие злодейства и темные дела? Мне о них, — теперь настала очередь Вэй Усянь смущаться, — дядя рассказывал.       — И вершить злодейства и темные дела.       «Если задашь вопрос про хвост — укушу», — так и говорил суровый взгляд благоверного.       Ха! Вэй Усянь только этого и добивался. Но он не предсказуемости и решил, что пора развивать наступление и почти целомудренно коснулся чужих губ.       — Ваша несравненная темность, а отчего у вас такие нежные гу...       Лань Чжаню рывком опрокинул его на пол пещеры и поцеловал так пылко, что у Вэй Усяня вылетели из головы все мысли. Воздуха не хватало, голова кружилась, он был готов согласиться на все, как Лань Чжань отсранился.       — Догадаешься, гонец?       Они оба тяжело дышали. Вэй Усянь чуть приподнялся на локтях.       — А может ли ваша несравненная темность повторить?       И они повторили, и не раз, и непременно бы перешли к чему-то более серьезному, но Вэй Усянь хотел озорничать и взять от этого вечера все. Вдобавок, он некстати вспомнил, что послезавтра учительский совет, и Лань Цижэнь наверняка опять примется бухтеть на распущенные нравы молодежи, брата благородной супруги, который опять растранжирил всю казну, непочтение к предкам и старшим... да хоть на повесившуюся мышь!       Даже думать об этом не хотелось.       — Ваша несравненная темность, — Вэй Усянь отстранился, — я все еще мерзну. Не сыграете ли вы со мной в догонялки?       «Какие догонялки, ты с ума сошел», — но Вэй Усянь уже угрем выскользнул из объятий и скрылся за ближайший вырост камней.       — Ловите, ваша несравненная темность!       Долго бегать не пришлось: Лань Чжань зажал его в углу, покрепче перехватил руки и прежде чем поцеловать, спросил:       — Тепло ли тебе, гонец?       Вэй Усянь давно уже согрелся, но слишком хорошо вжился в роль божественной танцовщицы, совратителя святых, то есть темных мудрецов.       — Поцелуйте и узнаю.       И это было хорошо. Так хорошо, что они не заметили не то пришедшего по их души Цзян Чэна с Цзыдянем, а парочку армий.       — Вы звали?! Я пришел!       Цзян Чэн так и полыхал праведным гневом.       Чувствуя себя донельзя глупо, Вэй Усянь задал самый дурацкий вопрос из возможных:       — Глава ордена Юньмэн Цзян, что вы здесь забыли?       «И что будем делать мы», — спрашивал суровый взор Лань Чжаня.       За спиной Цзян Чэна ударила молния.