Не то, что кажется

      Явление божественных сущностей, благородных даосов, чернокнижников, глюков, роялей из кустов и неучтенных родственников Цао Цао отыгрывается словеской! (правила по магии с ролевой игры «Битва у Красной Скалы»)

      Все познается в сравнении.       Эту благородную истину Вэй Усяню довелось испытать на собственном опыта. Заклинатели из Гусу Лань отличалась редкостным занудством, ах, простите, чистотой и праведностью, от их травяной похлебки сдох бы сам Цинь Шихуанди, их ученость самого Кунцзы довела бы до сердечного приступа, а о любви ко всем возможным правилам, законам и обычаям говорить вовсе не приходилось. Да что там, любой уважающий себя житель Облачных Глубин прежде читал предписания и наказы, а уже потом что-то делал.       Но никому из этих людей и в голову бы не пришло нарушить их с Лань Чжанем уединение, хотя бы не известив о своем приходе и не постучавшись.       За спиной Цзян Чэна обратились в пыль камни.       Что это сейчас было?       Игривое настроение будто корова языком слизнула. Вэй Усяню было невыносимо стыдно за все это, и за то, что Лань Чжаню пришлось в очередной раз слушать вздорные обвинения — порождения попавшей под хвост вожжи.       — Это Цзян Чэн, — грустно вздохнув, Вэй Усянь устроился на широком плече, — он всегда такой.       — Мгм.       «Твой брат — глупец. Мстительный глупец», — не сказал вслух Лань Чжань, но Вэй Усянь понял его и так.       — Этот глупец полез меня спасать. Или ловить на блуде. Он так ничего и не понял?!       — Это Цзян Ваньинь. Он всегда такой.       «И какое счастье, что Саньду Шэншоу мне не родня и не женат ни на ком из моих родичей», — это Лань Чжаню тоже не сказал, но подумал слишком уж громко.       Вэй Усянь не знал, смеяться или плакать.       К гуевой бабушке! Два женатых... замужних человека не могут спокойно поразвратничать по взаимному согласию. Ради сохранения спокойствия всего ордена и чуткого сна Лань Цижэня они сбежали подальше, забрались в глушь и... Это ужасно.       А хуже всего, пропало желание озорничать и дразниться. Вдобавок, огонь в пещере потух и стало слишком холодно. Пришлось идти под навес за дровами, разводить костер и греть озябшие руки.       Лань Чжань сидел печальный. Ему тоже безнадежно испортили и настроение и предвкушение.       Ведь это в хорошей игре самое главное: то самое чувство вседозволенности, снятых запретов и открытых границ, то самое предощущение сладкой жути и собственной смелости. И где оно теперь?       Вэй Усянь обнял Лань Чжаня за плечи и утешающе прошептал:       — Может, в другой раз получится?       И сам себе до жути напомнил жену, утешающую мужа после того, как у него ничего не получилось. Понял — и тихо засмеялся.       Не сказав ни слова, Лань Чжань вдруг резко повел плечом, а Вэй Усянь оказался у него в объятиях.       Лукавыми глазами из глубины веков на него смотрел чернокнижник:       — Попался!       — Так точно, ваша несравненная темность, — радость захлестнула его с головой, — ловите меня как хотите!       — Ты сам это сказал.       Это оказалось хорошо и остро. Вэй Усянь терял голову от прикосновений, от силы объятий, от того, что даже под маской распутника-чернокнижника Лань Чжань оставался поразительно настоящим и грел лучше солнца. И было так хорошо отдавать себя без остатка, а после брать в ответ.       — А говорил, что не знаешь, как быть плохим, — сказал Вэй Усянь после, уже помогая переодеваться в облачение Гусу Лань.       — Не умею. Скучно.       Так они вместе и вернулись в селение Хун, отдавать лошадь хозяину. Хорошенько все обдумав, Вэй Усянь решил выкупить облачения. Вдруг однажды им с Лань Чжанем захочется позабавиться.       Навстречу им ехала телега на которой сидел высокий крестьянин, вовсе не похожий на крестьянина. Должно быть, муж той самой пасечницы. Ростом он действительно не уступал Лань Чжаню.       — О, заклинатели в нашей глуши! Подвести ли бессмертных господ?       — Дядюшка, — поклонился ему Вэй Усянь, — мы вроде еще не такие развалины.       — Развалины — не развалины, — пасечник хитро подмигнул им обоим, — но устали наверняка изрядно, ведь над нашими горами издавна нельзя летать.       — Отчего же?       — Да говорят, колдун наш, вам, наверное, о нем уже все рассказали, проклял горы. Но тот чудак-ученый, который собирает наши легенды и сказки, вот человеку делать нечего, говорит что во всем виноваты сами горы, которые и мечи делают тяжелее, и тянут на себя всякую сталь. Вот наивный человек, он думает, что нечисти не существует и все это деревенские россказни, а заклинателей, — старик уже не сдерживал веселого возмущения, будто не в силах поверить, что этакая ересь возможна, — величает мошенниками и дармоедами, дурящими доверчивых людей! Помяните мое слово, бессмертные господа, эти ученые однажды додумаются, что власть государя не нужна!       Не то, чтобы Вэй Усянь сам так не думал.       — Ученые порой говорят странное. Лучше скажите, дядюшка, что сами об этом думаете?       Пасечник важно погладил бороду.       — Да то и думаю, что особое железо — особым железом, но и проклинать в прежние времена умели, не то что сейчас. Молодой господин, — обратился он к Лань Чжаню, — сердце кровью обливается смотреть на вас. Спутник ваш едет на лошади, а вы пешком! Забирайтесь в телегу. Не рассыплется эта развалюха, уважьте старика.       Вэй Усянь деловито подтолкнул супруга в спину.       И хорошему мальчику Лань Чжаню ничего не осталось, как сесть в телегу и за спиной возницы бросать на Вэй Усяня чересчур пылкие взоры.       В селении Хун только хулицзин хвостами не крутили, а черепахи не сдавали экзамен на звание чиновника. Нынче ночью два проходимца, подосланные гуном Цзинем, попытались поджечь пасеку и дом дядюшки Чао, но жена его задала им жару.       — А я говорила тебе, старый, не езди в дорогу, беду и убытки «Книга перемен» показывала, но нет, жена же такая глупая!       — Шаолинь, так ведь желание наше исполнилось, и судья сказал, что нашел на гуна Цзиня управу. Лучше скажи, ты сама что сделала и не прикопала ли кого на заднем дворе, а то ведь у пчел мед скиснет!       Пасечница обмахнулась дешевеньким веером, как оружием.       — Да пчел я на них натравила! Вот только жаль одного бессмертного господина чуть не зашибла. Вот кто его просил лезть, мы за столько лет сами привыкли справляться что с бедствиями, что с чужими слугами! О, вот и бессмертные господа! Может вы его знаете, высокий, вечно недовольный всем красавчик.       Говорят, молния дважды не бьет в одно место. Врали.       — Как не знать, тетушка? — Покаянно ответил Вэй Усянь. — Ведь это мой названный брат.       Собравшаяся у колодца толпа ахнула. Здешние крестьяне очень любили истории с неожиданной развязкой. Давешний ученый взял слово:       — Как я уже говорил, колдовства не существует, а есть лишь тьма невежества, принуждение, использование человека человеком и право на насилие, которое мы вручаем либо армейскому сброду, либо так называемым заклинателям. На деле же они мошенники, владеющие определенными древними навыками и волшебными грибами.       Вэй Усянем вновь, как во времена учебы под крылышком Лань Цижэня, овладело желание проказничать и доводить достойных людей. Под суровое «Мгм» Лань Чжаня он поднял руку:       — Господин ученый, а умеете ли вы поднимать мертвецов?       — Что за вздор, конечно, не умею!       — А я могу. И любой заклинатель может.       И под веселый свист толпы, которая узрела подлинно счастливый конец истории, они с Лань Чжанем пошли к гостинице, но их перехватил пасечник.       — Я давно не играл, но не откажутся ли бессмертный господа сыграть со мной в вэйцзы?       Вэй Усянь умел играть в вэйцзы, но страшно не любил, а Лань Чжань — любил, но играл редко, поэтому слушал его советы.       Играл старик превосходно. Жена ему ничуть не уступала и с не меньшим воодушевлением подсказывала, как ходить.       — Бессмертные господа, — неожиданно спросил дядюшка Чао, — а как поживает моя гора?       — Какая гора?       Не сразу понял Вэй Усянь, а до Лань Чжаня, видимо, дошло, иначе, почему он так спокойно и осторожно отложил белый камень?       — На той самой горе, где вы вчера развлекались, а я тринадцать с лишним лет писал трактат о свойствах железа и устройстве человеческого глаза. Но так и звали меня в ту пору Ля Феем. Шаолинь, интриганка, ты что же, ничего им не рассказала?       — Дурак, я тебе приятное сделать хотела. Я ведь сразу поняла, что они тебе понравятся, особенно мелкий, ему, как и тебе, больше всех надо!       У Вэй Усяня будто под ногами затряслась земля. Все, что он мог сделать, это застыть, как изваяние, набрать в грудь побольше воздуха и сказать изумленное:       — Ой.       Само собой, пасечница потом отпоила его чаем и легонько стукнула веером по голове.       — Этот дурень, конечно, великий человек и мой муж, но не льстите так ему, бессмертный господин. Зря я, что ли, этого чернокнижника столько перевоспитывала?       Лань Чжань уже ничего не понимал. Вэй Усянь пытался придумать хоть что-то приличное, но ему хотелось вопить от радости, как мальчишке, который увидел убеленного сединами героя.       — Я по вашим исследованиям подзорную трубу собирал! И не только ее.       От этих его слов пасечник рассердился.       — Раз собирал, то почему же ты, транжира этакий, смеешь утаивать сокровища от государя и ученых мужей?! Неблагодарный ты ученик, горе учителя!       — Ученые, — вступился за него Лань Чжань, — не знают, чего знают.       Так дядюшка Чао признал себя побежденным. Настала очередь его жены вести беседу.       — Да чего здесь рассказывать, — тетушка Шаолинь разлила по чашечкам молодой чай, — в армию сбежала, потому что как я могла сидеть дома и вышивать, когда любимый дядя воевал за объединение Поднебесной? Меня даже не сразу раскрыли, такая я была отчаянная и нахальная, только когда добыли мы приграничную крепость царства У, приставили меня к награде и отвели к дяде. А уж он-то меня знал, выдрал за уши и сказал, что если б не моя воинская доблесть и совершенные подвиги, отдал бы срочно замуж или сослал в монастырь, но надо же воздать герою должное! Осталась я при нем, горя не знала, но стал мой дядя навещать этого проходимца. Очень уж он мне глянулся. Знаете, бессмертные господа, какой он в молодости красавец был, это сейчас одним мослы и борода! И подержаться не за что.       — Ты, Шаолинь, тоже не фея.       — Ха! Я еще ого-го, а ты ворчишь целыми днями и покупателей пугаешь! Но это сейчас, а раньше.... Раньше, бессмертные господа, когда из него песок еще не весь высыпался. Поймите старую женщину — здесь и бы и святой не устоял. Но кое-кто только и мог что читать Лао Цзы да пытаться переспорить моего дядю. А надо было всего лишь нанять толкового летописца с медовым языком. Меня он не замечал, я уж решила помереть девственницей... но тут мой дядюшка, тысячелетних ему мучений в обители Янь-вана, продул битву при Красной Скале, вызвал меня и вручил письмо. «Найти, — говорит, — старину Ля Фэя. Он знает, что делать». Еду я по разоренным землям, думаю, не видать нам объединенной Поднебесной, приезжаю на эту проклятую гору и решаю: да будь что будет. Жаба давит умереть девственницей.       — Откуда... откуда слухи?       Спросил пораженный Лань Чжань. В самом деле, откуда же выросла эта сплетня об извращенном убийстве гонца?       — От дяди моего, очень ему не хотелось отдавать своих сыновей для такого мерзкого дела. Для этого вполне годилась наглая пигалица.       — Только я бы, — пасечник высоко поднял свою пиалу, — не стал бы этого делать. Я ведь с самого начала говорил, что этим все кончится.       — И вы... в тучку и дождик, да?       Вэй Усяню хотелось улететь на собственных ушах. Прихватив при этом Лань Чжаня, да.       Пасечник рассмеялся до слез.       — Тучка, дождик! Сейчас! Я пил за упокой дела моего друга и у меня было лучшее в мире вино. Как же я мог его бросить. Пьянствовали мы, пьянствовали! А потом и играли, и чего только не делали, и поженились. Имена нам, правда, пришлось сменить.       Домой Вэй Усянь возвращался довольный, как помытый слон.       Добрые старики долго махали им вслед.       — Обязательно прилетайте еще, не то я пристукну этого ворчуна и зануду!       — Шаолинь…       В Гусу Лань они прилетели уже почти перед самым учительским советом. Перед воротами их ждали две барышни: Лань Юэ, которую Вэй Усянь учил рисовать и восстанавливать лица по черепам, и девочка, чрезвычайно похожая на госпожу Лань Цзинь.       — Учитель Вэй, — спросила она, требовательно глядя ему прямо в глаза, — скажите, понравилось ли вам мое сочинение про гонца и чернокнижника? А то бабушка и учитель Лань ругали и стыдили меня перед всем орденом.       Вот же два старых дурня. Вэй Усянь едва не расшиб себе лоб. Нет, у него, конечно, от сочинения барышни Лань Шэнь кровоточили глаза, но это же не повод обижать человека.       Лань Юэ, засранка, смотрела на него как на самого справедливого человека на земле. Или хотя бы на самого умного.       Что делать?       Он переглянулся с Лань Чжанем. Благоверный тихонько фыркнул, показывая, что эту трудность Вэй Усянь должен разрешить сам.       — Лань-шичжи, — он решил зайти издалека, — ты очень талантлива и твое сочинения я точно никогда не забуду.       — Спасибо! — Девочка подпрыгнула, но сразу же взяла себя в руки. — Но....       — Но лучше тебе почитать хорошей поэзии и сходить в книжную лавку купить новеньких романов. Ты еще ученица и только учишься.       — А что вы....       Но Лань Юэ одернула подругу за подол и утащила за собой, приговаривая все: «Вот видишь, учитель Вэй такой справедливый, а ты не верила, где мои пятьдесят слитков».       — Мгм. Лгать запрещено.       — Гэгэ, я всего лишь недоговорил. Хорошему писателю нужна каменная задница. Как и художнику.       На учительском совете Лань Цижэнь долго цеплялся к их подозрительно довольному виду, а затем выдал убийственное: «Наша молодежь совсем не учится, не чтит старших и обычаи, а вместо музыки, очищающей разум и дух, сочиняет мерзейшие из извращений! И я знаю, кто в этом виноват».       Вэй Усянь громко зевнул за всех наставников.       Все было как обычно.