Не то, что кажется

      Боевка с причинением урона по здоровью больше двадцати пунктов на незачипованном мастерами оружии не допускается.       (правила по оружию к ролевой игре «Битва у Красной Скалы»)

      Сердце Цзян Чэна полнилось гневом и желчью.       В ярости он сжал кулаки.       Подумать только, этот подлец, из-за которого Вэни сожгли Пристань Лотоса, из-за глупости и неумения знать свое место погибли матушка и отец, который оставил сиротой Цзинь Лина, который предал своего брата и господина… Не то что не раскаивается и не просит прощения, а развлекается с этим белым бревном! Да как он вообще посмел вернуться с того света и теперь ставить его, главу великого ордена, в положение столь дурацкое?! Да убить его мало!       Однако ссориться с Гусу Лань и вылезшим из уединенной медитации главой (все знали, по ком лил крокодиловы слезы Цзэу-цзюнь, но молчали из уважения к былым заслугам и славе превосходного мечника) Цзян Чэну вовсе не хотелось. И вовсе не потому что он боялся неизбежного в этом случае поединка, а потому что он, в отличие от некоторых святош и выскочек, чтил узы родства. И не желал терять многолетние выгоды и рушить договоры из-за этого перебежчика, который опять и снова его опозорил.       Следовало развернуться и уйти, ничего не объясняя, но у Цзян Чэна аж свербело высказать накипевшее и испортить сладкой парочке уединение, ах, простите, совместное совершенствование. Боги, ну и мерзость, хорошо, что матушка и отец не дожили до этого. И стоит ведь, подлец и негодяй, с самом непотребном виде, весь в пятнах и засосах, будто зверь-падальщик с варварских земель, и только что не ржет.       Хоть бы прикрылся!       — Так вот чем занимаются второй молодой господин Лань и Вэй Усянь, когда их никто не видит?       Вместо того изобразить раскаяние и стыд или хотя бы попросить прощения, Вэй Усянь расправил плечи и вышел вперед:       — Глава ордена Юньмэн Цзян, разве это противозаконно?       А-а-а-а-а, утихшее было бешенство всколыхнулось с новой силой, а с Цзыдяня сорвалась фиолетовая искра. В далеком детстве большую часть нахлобучек от матушки Вэй Усянь получал вовсе не за провинности, а за дурацкую привычку отвечать вопросом на вопрос! Матушка это ненавидела и после очередного нравоучения полдня бегала так, словно толпа наглецов подпалила ей хвост и украла лучшие корабли с пристани!       Что же хуже, Лань Ванцзи, благородный Ханьгуан-цзюнь, которого нельзя было заподозрить в привычке издеваться над окружающими, накинул на плечи какую-то неприлично черную тряпку и сказал своим морозным голосом фразу непристойно, да что там, похабно длинную по своим меркам:       — Лань Ванцзи благодарит Саньду Шэншоу за заботу о своем супруге и его старшем брате.       Замечательно, эта отморозь, что же, все поняла?! Никогда прежде Цзян Чэн не ненавидел Лань Ванцзи столь сильно.       — Глава ордена Юньмэн Цзян, — Вэй Усянь и не думал вести себя умнее, и был столь же легкомыслен, как и до своей смерти, — мы все же не ваш храм предков оскверняли, полно так печься о чужой добродетели.       «Хватит караулить чужую игру в тучку и дождик, раз уж своей не завезли».       Это было немыслимо, это было непереносимо! Еще парочка обрезанных рукавов будет указывать ему, как себя вести! Да матушка бы за такое стерла бы в порошок. Юй Цзыюань не терпела неуважения к себе ни от кого. Ни от девки Вэней, ни от самого Будды, которого бы разрубили пополам за один косой взгляд.       — У главы ордена Юньмэн Цзян есть титул и имя.       — Как будет угодно Саньду Шэншоу.       Вэй Усянь все же над ним издевался из-за спины своего белого бревна. Как же низко он пал, до чего опустился, он что же, думал, Цзян Чэн струсит и промолчит?       Но да, конечно, что Вэй Усяню остается, в этом-то слабосильном теле!       Хватит. Каким бы подлецом бы не был Вэй Усянь, как бы не корчил из себя героя, он никогда не стеснялся говорить правду в лицо. А потом за него и из-за него умирали совсем другие люди.       — Это жужжат пчелы или пищат комары?       Сначала ответ показался Цзян Чэну остроумным и метким, а через мгновение он понял, сглупил и подставился под удар, как сопливый мальчишка.       Кто здесь взрослый мужчина? Кто восстанавливал орден, пока кое-кто сидел у себя на горе, а после прохлаждался в Диюй?       — Цзян Ваньинь, вы бы определились уже, комары вам мешают, или пчели.       И у этого неуподобия хватает наглости называть Цзян Чэна взрослым именем, совсем обнаглел у себя в Гусу Лань!       — Вэй Ин, — белому бревну надоело молчать и оно величаво вышло вперед, — довольно.       Хорошо, черному, какая разница?! Все приличные слова у Цзян Чэна кончились, на языке вертелись сплошь портовые ругательства, которыми он не желал пачкать свой язык, а потому высокомерно молчал.       — Гэгэ, я всего лишь пытаюсь говорить. Что я делаю не так?       Все ты делаешь не так, и всегда делал! И уж на людях мог бы не кокетничать со своим... мужем как певичка из дома удовольствий, как Лань Цижэнь терпит это под носом у себя?!       — Гэгэ, это нашему уединению помешали. Или ты скажешь, что я не прав? Но это факт, а с фактами ты никогда не спорил. Что же, если Цзян Ваньинь слышит комаров и пчел, то так и быть, завяжи мне глаза своей лентой и сам отвернись. Будем считать, что мы ничего не видели. Каких только досадностей не случается в жизни.       Проклятье, эта сладкая парочка, эти два обрезанных рукава, что же, на свой манер пытались сберечь его достоинство? На Цзян Чэна накатило жгучее бешенство, которого он не испытывал много лет.       Он не просил великодушничанья с чужого плеча.       — Твоя подзорная труба, — он стремительно вышел вперед, — отвратительно работает!       И даже вытащил ее из-за пояса, и держал на вытянутой руке, будто извивающуюся змею       — А с чего ей хорошо работать, я ведь ее не доделал.       Вэй Усянь ничуть не растерялся и не смутился, только плечами пожал. Он все же накинул на плечи верхний халат, вспомнив, что достойным людям находиться рядом с ним противно.       — Забери уже свое барахло из Пристани Лотоса, не то оно окажется на помойке.       Вэй Усянь пожал плечами.       — Можешь выкинуть или сжечь. Этот хлам меня давно не волнует. Ошибка на ошибке и ошибкой погоняет. И зачем только хранили столько лет.       И хотя прошло много лет, и хотя Цзян Чэн давно уже отрезал этого любителя южного ветра от себя, на него накатила обида. Что же, давно следовало признать, что Вэй Усянь не только жесток и неблагодарен, но и приносит одни убытки. Слава богам, что это теперь не забота Цзян Чэна.       И не его ответственность.       Неужели для этого подлеца дома не осталось ничего важного? Бедный отец, выходит права была матушка от и до, и мало еще вламывала за провинности. Не стоил Вэй Усянь хорошего отношения. Ничуть.       — Как хочешь.       — Трубу верните.       По хорошему, из пещеры следовало убраться как можно скорей, но Цзян Чэн не любил ходить в должниках. И не любил попадать в дурацкое положение и стыдиться самого себя. Но теперь Вэй Усянь дал роскошный повод поставить себя на место раз и навсегда.       Цзян Чэн резко захлопнул трубу и заткнул ее за пояс. Теперь в его глазах она стоила многие тысячи серебром.       — То, из чего сделана эта труба, куплено на деньги Пристани Лотоса, и человека, который всегда потворствовал чужому сумасбродству. Я его наследник и я забираю ее себе.       Вместо того, чтобы промолчать, потупить глаза и проглотить обиду, Вэй Усянь расхохотался.       — Ну так пользуйся и радуйся, но у тебя, Цзян Ваньинь, всегда все сложно. Лань Чжань, спокойно, мы с главой ордена Юньмэн Цзян всего лишь разговариваем. Впрочем, гэгэ, он уже уходит.       О, само собой, Вэй Усянь не мог оставить поверженного противника на поле боя, чтобы он выжил и уполз в свою нору, подвывая от жажды мести и боли, нет, матушка хорошо его гоняла.       Не лучше ли сразу добить?       Но и Цзян Чэн не собирался сдаваться.       — Это теперь так называется?       — Насколько я помню, Саньду Шэншоу в прежние времена не любил мешать занятым людям. Мы с супругом очень, очень заняты и никак не можем уделить вам время. Правда, гэгэ?       — Мгм.       Не в силах слушать это непотребное словоблудие, Цзян Чэн вылетел из пещеры, напоследок выпустив Цзыдянь и со всей силой разнеся в пыль парочку камней над входом.       Пора брать себя в руки. Не то из-за этого мерзавца кое-кто допрыгается до искажения ци.       Вдох-выдох, еще и дождь не думал униматься, вдох-выдох, послали же боги отвратительную погоду.       Отвратительную погоду для отвратительных людей.       И отвратительных занятий.       Успокоившись, Цзян Чэн понял, как сглупил и чуть не отвесил себе пинка с оплеухой. Он действительно нарушил уединение этой парочки гусаков, его никто не звал третьим (можно подумать, он бы согласился), и благодаря своей поспешности дал повод судачить и злословить о себе влюбленному дураку и низкому человеку.       Если бы Цзян Чэн помешал бы парному совершенствованию обычных заклинателей то дело бы решилось в два действия: достойный подарком супруге и ночной охотой с мужем. Но кто в этой парочке муж, а кто жена? Как теперь разобраться порядочным людям!       Погодите, если Вэй Усянь этому бревну жена, то за него же положено давать хорошее приданное и все, что в таких случаях делают, не гору же Луаньцзан взяли себе во владение эти Лани? И теперь что, каждая шавка в Поднебесной будет судачить, что благородный Ханьгуан-цзюнь, виданое ли дело, оказал благодеяние сироте и бесприданнице, а орден Юньмэн Цзян настолько нищей, что не прислал ни пояса с мандаринками, ни нового постельного белья, ни хотя бы кошелька с золотой?!       Это все Вэй Усянь виноват. Вышвырнули из ордена, так ценил бы своего Ханьгуан-цзюня, что взял нищим, босым и без связей, а не толкал бы на непотребство.       «Не нищим, — возразил внутри него голос отца, — самое главное при Вэй Усяне осталось: руки и голова».       Спорить с этим голосом Цзян Чэн не желал, а потом зашагал быстрее. Спустя три часа он вышел к какому игрушечно-яркому поселению.       И вовремя.       Его острые глаза заметили, дым на отшибе, а через трубу Цзян Чэн увидел и остальное: парочка молодчиков поджигала дом, пчелиные улья и зернохранилище. Помянув всех адских судей, Цзян Чэн встал на меч и меньше, чем через десять вздохов был на месте.       Ох и всыпал же он поджигателям, ох и славно погулял в ту ночь Цзыдянь. Вот уж кому бы он с большим удовольствием переломал ноги, но... но на него и молодых недоумков накинулись пчелы!       Жалились они пребольно.       Цзян Чэн отбивался Цзыдянем, костеря летучих убийц, но тут вышла хозяйка дома, выкрикнула что-то резкое и пчелы остановились.       — Ой, беда, беда! Быстро в улья!       Хозяйка — совсем старуха — живо накинула на поджигателей вервие бессмертных и потащила и пинками погнала в амбар, на который навесила заговоренный замок.       — Бессмертный господин, — обратилась она к Цзян Чэну, — простите старую дуру.       — Прощу. Дайте мазь.       Долг велел оказывать старухе почтение и уважение, но Цзян Чэна раздражало в ней все: и малый, не больше пичуги рост, и манеры придворной кривляки, и то, что старуха, несмотря на свои почтенные годы белилась, румянилась и трещала, как сорока!       Дело свое, она впрочем, знала хорошо и мазь у нее работала, только Цзян Чэном в ближайшие два дня можно было смело пугать людей.       — Не беспокойтесь о глупой старухе, бессмертный господин, — хозяйка налила ему настоя с медом, — знаю я, кто к нам залез.       — И кто же?       Старуха расхохоталась, обнажив все до единого целые и белые зубы.       — Подручные гуна нашего. Пасечники мы с мужем, никого не обижаем, но больно на выгодном месте стоит дом наш. Гун Цзинь совсем еще молодой. Батюшка его был человеком хорошим и собственником справедливым, но сына больно разбаловал. Третий год мы судимся. Старик мой к судье вчера уехал, я что-то такого и ждала. Сначала духи медвежьи, а теперь еще и это. Мало отец его в детстве порол, но так единственное выжившее дитя, как здесь не баловать....       Цзян Чэн отставил чашку.       — А скажи-ка, матушка, к какому ордену приписана ваша местность. Янь Чуньфэй?       — Истинно так, бессмертный господин. Но места у нас нехорошие, проклятые, к нам редко когда заклинатели заглядывают. Наш орден о нас и вовсе забыл. Вон, вчера были господа из Гусу Лань, такие славные оба! Так помогли с этими проклятыми медвежьими духами...       Вэй Усянь и здесь напакостил. Хотя....       — Матушка, а дай кисть и тушечницу.       — Зачем?       — Жалобу писать буду.       И Верховному Заклинателю, и Цзэу-цзюню, вконец распустившему вассалов. «Так и так, именитый орден Янь Чуньфэй совсем обленился, мышей не ловит, своих прямых обязанностей не выполняет, допускает халатность, из-за чего в селении Хун»... То-то будет потеха на ближайшем совете кланов, то-то кто-то побегает. И этот кто-то отнюдь не Цзян Чэн.       — Бессмертный господин, — старуха принесла ему еще один лист бумаги, — все так, но так после низвержения ордена Вэнь наша глушь отошла не то Ланьлин Цзин, не то вашему ордену, это у старосты смотреть надо.       — А потом, мать, вас обратно отдали Гусу Лань и Янь Чуньфэй, после большой тяжбы.       И очень больших взяток, потому что пасти эту глушь не хотел никто, Цзян Чэн с трудом отбился от этой сомнительной чести, а у Гусу Лань не было столько денег, чтобы откупиться.       — Ну и дела, — скорбно сказала старуха, — живешь сто лет и не знаешь, к кому идти. Так и помрешь дураком.       — Ни о чем не беспокойтесь, матушка. Где живет этот ваш гун Цзин?       И старуха ответила, почему-то мечтательно улыбаясь.       — Вы только не переусердствуйте, бессмертный господин.       — Я всего лишь поучу этого обормота долгу правителя и уважению старших.       Дом Цзян Чэн разглядел издалека. Во всю ту же подзорную трубу.       Едва завидев перекошенное и распухшее от укусов лицо Цзян Чэна, более всего напоминающее разбойничью рожу, гун Цзин залился слезами, заломил руки и закричал в отчаянии:       — Боги, какое уродство! Великое бедствие пришло к нам!       И Цзян Чэн дал себе волю.       В поместье он устроил скандал с подзатыльниками и тумаками. Гун, совсем еще желторотый, избалованный мальчишка попытался что-то возражать, но получил в тот день промеж ушей и за выходки Цзинь Лина, и за острый язык Вэй Усяня, и за его белое бревно, и за тупость вассалов самого Цзян Чэна, начиная с позапрошлого года.       — Чтобы принес извинения, все починил и обращался с этой размалеванной ведьмой, как с любимой бабушкой! Приеду — проверю!       — Так она же старая и страшная! И ничего, что я здесь хозяин!       Гун Цзин всхлипывал и всячески пытался Цзян Чэна разжалобить, ни дать, ни взять Цзинь Гуанъяо.       — Ты?! Хозяин! Да ты червяк, ничтожество, олух и дурак! Бамбуковых палок тебе, сосунку? Ты о деревне подумал? О том, как тысяча человек из-за твоей глупости и жадности останется без крова? Нет! Тогда ты недостойный собачий сын и коровье вымя! Если каждый сопляк начнет делать, что хочет, от Поднебесной останется меньше фейского ногтя!       В Пристань Лотоса Цзян Чэн прилетел довольный, сытый и с чувством выполненного долга. Почему-то, как не пытался, он не мог вспомнить лица старухи, но решил, что во всем виновата темная ночь и проклятые белила.       Отдохнув и погоняв молодую орденскую поросль на плацу, Цзян Чэн потребовал к себе казначея и велел принести шкатулку с украшениями.       Он все еще не желал ходить в должниках, а потому послал сладкой парочке самый подходящий подарок.       Выиграть открытый спор у Вэй Усяня у него не получалось никогда. Кроме того, Цзян Чэна вечно настигало остроумие на лестнице, чем в его условиях и следовало пользоваться.       «Глава ордена Юньмэн Цзян, знаменитый Саньду Шэншоу просит у благородной супруги прощения за нарушенное уединение».       Он нарочно не написал имени.       Пусть сами разбираются, кто из них жена.       Поколебавшись, он выбрал шпильку, украшенную крупной жемчужиной из Дунхая. Матушка была бы им довольна, она никогда не любила жемчуг и точно бы оценила тонкость намека.       На следующем совете кланов Цзян Чэн едва не лопнул от злости, увидев Вэй Усяня не только с прической, положенной женившемуся взрослому мужчине, но и с этой проклятой шпилькой в волосах.       Благородные даосы смущались и негодовали, но все больше тишком. Не хотели близко познакомиться с лезвием Бичэня.       Вэй Усянь выглядел омерзительно счастливым.       — Это подарок уважаемого Саньду Шэншоу. У главы ордена Юньмэн Цзян прекрасный вкус и тонкое знание драгоценностей. Правда, мне идет?       Стоявший неподалеку Не Хуайсан только что не ухохатывался из под своего веера и говорил, что да, конечно же, Вэй-сюну все к лицу, а семейное счастье и любовь так особенно. Но говорят, глава ордена Юньмэн Цзян еще и чудесной подзорной трубой владеет, которая позволяет видеть неправедное и сокрытое?       Вэй Усянь вертелся и так, и этак, а по спине Цзян Чэна пробежал холодок: он вдруг вспомнил, как на заключение помолвки Яньли украсила волосы этой самой шпилькой, каким счастьем светились ее глаза, как она смотрела на своего разряженного павлина. Дома Цзян Чэн едва не укоротил казначея на голову и не переломал ноги за такое возмутительно расточительство.       Только и оставалось Цзян Чэну, что скрежетать зубами от злости и признать, что этот недостойный болтун и здесь его обставил.       Чему, спрашивается, удивляться: Вэй Усянь всегда изумительно владел языком.