Последний герой

Всю неделю я занималась исследованием способностей, которыми меня одарил Гефест. Сначала у меня ничего не получалось, но как только я научилась правильно представлять желаемое, то любой нож в моих руках превращался в смертоносное оружие. Любая ржавая железяка, даже самый маленький кусочек мог стать тем, с помощью чего можно перебить сразу множество людей и сверхлюдей. Я поняла, что могу преобразовывать любые виды металлов во всё, что мне угодно, начиная с безобидных на первый взгляд пневматических пистолетов и заканчивая мини-бомбами, которые я могу взорвать, просто пожелав этого. Технарю нужен какой-нибудь механизм для того, чтобы заставить своё оружие работать, в то время как я, даже будучи на другом конце планеты всё равно смогу активировать его. Это внушало и впечатляло. Но свою «технарскую» специализацию, так же как и способность Аида показывать кому-либо будет огромной ошибкой. Впрочем… Я достаточно упражнялась с невидимостью и неосязаемостью, чтобы понять, что могу проходить через любые препятствия, начиная с земных массивов, сквозь которые при желании могу провалиться, и заканчивая водой. А это значит лишь то, что меня вообще ничего не способно удержать, и это очень радует. Если так подумать, то мне даже клетка не страшна, ведь став неосязаемой, я просто выйду из неё. Следующей моей задачей было упражнение с молниями. Я долго думала над тем, как бы научиться призывать их, пока не осознала, что всё дело в моём желании. Я должна хотеть чтобы молния появилась у меня в руках. Первую неделю я терпела неудачу с их призывом, пока, наконец, не научилась с помощью одной лишь воли материализовывать молнии в мире. Вместе с этим я узнала, что могу влиять на погоду, что было очень кстати. Я заставляла своё тело, одежду и волосы стать проводником тока. Вместе с этим я задумалась над другим проводником, который должен быть обманкой для общественности. Нужно что-то, что будет проводником для молний. Что-то, с помощью чего я буду показывать остальным видимость управления ими через определённый вид оружия. Экспериментировать с молниями пришлось в доках, что очень быстро сказалось на моём сближении с папой. Я появлялась дома поздно вечером, что его не радовало. Я видела это в глазах папы, печаль и тоску, боль, с которой он разглядывал меня. Мы отдалялись друг от друга, и я решила, что буду заниматься ночью, а дневное время после школы посвящу домашним заданиям и папе. Когда я перестала пропадать, папа быстро смекнул, что я начала уходить по ночам, но всё равно ничего не говорил, хотя я видела в его глазах беспокойство. Очень быстро у меня образовалась привычка приходить под утро домой, и если сначала мне было весьма сложно не спать положенные восемь часов, то уже через неделю оказалось, что я могу обходиться пятью часами сна. Это была новая особенность моего организма, выносливость, которая всё росла с использованием силы и непрекращающимися тренировками. Так дошёл до конца октябрь, после ноябрь и декабрь, пока не наступил январь. В честь Нового Года я устроила себе неделю выходных, наслаждаясь прогулками с папой и каждодневными походами на каток. Мы дружно молчали о моих способностях, и меня очень радовало то, что папа поддерживает моё желание расти и становиться сильнее. Он бы мог препятствовать мне, капать на мозги, но неизменно молчал, и я была ему нескончаемо благодарна за это. По окончанию зимних каникул я шла в школу с предчувствием неприятностей, которые наверняка должны случиться, ведь всё время до этого Эмма, София и Мэдисон проводили в молчании. Они игнорировали меня, не говорили даже слова, не смеялись ехидно и издевательски, только в их глазах я видела обещание. Первая часть занятий прошла совершенно спокойно, пока во время большой перемены я не пошла к своему шкафчику, дабы оставить там часть книг. До последнего я не понимала, в чём дело, пока не открыла его, и мне в лицо не ударил ужасный, тошнотворный смрад. Тошнота сразу подкатила к горлу, и я было шарахнулась от шкафчика в сторону, но меня со всей силы попробовали толкнуть прямо внутрь, туда, где валялись использованные прокладки, тампоны, салфетки и даже пищевые отходы. Во всём этом копошились черви и насекомые, а маленькие мушки мерзко жужжали. Голова взорвалась болью, от смрада меня замутило, и чуть было не оказалась внутри шкафчика, но по какой-то счастливой случайности смогла удержать от падения. Уперлась руками по обе стороны от шкафчика, не давая себя запихнуть внутрь, вместе с этим испытывая всепоглощающее желание заглушить жужжание, мерзкий смех, и откуда-то появившийся ритмичный грохот. Чем-то он был похож на звук барабанов, то убыстряющийся, то замедляющийся. Грохот звучал, казалось, прямо в моей голове. София давила всё сильнее. Я сцепила зубы, желая чтобы грохот и боль прекратился. С каждым мгновением он становился лишь быстрее, перестав как-либо замедляться. Барабанная дробь становилась всё быстрее, а после к ней добавилось ещё несколько таких же звуков, но с другим ритмом и звучанием. Было ощущение, будто моя голова прямо сейчас взорвётся от напряжения. По губам что-то потекло. Я сглотнула, осознав, что это кровь. Моя кровь. В следующее мгновение напор усилился. Софии начала помогать Эмма, а множество видов барабанной дроби, в бешенном, совершенно различном ритме ввинчивались мне в голову, пока я не закричала и, напрягшись, не извернулась, отпихнув от себя блядских куриц. Но на этом я не остановилась. Быстрый удар — и София отшатывается от меня, держась за нос, из которого брызнула кровь. Не теряя времени я повернулась к Эмме, сделавшей ошибку и повернувшейся ко мне боком. Схватив гадину за патлы, я сильно дёрнула её на себя, к стенке, после чего несколько раз со всей дури впечатала лицом об дверку шкафчика. Все вокруг не прекращая орали, а звук множества барабанов даже не думал прекращаться. Вырубив Эмму, я встретила ещё одним ударом, на этот раз в челюсть, разъяренную Софию. Всё это происходило в считанные мгновения. Мои руки уже были в крови, но я не остановилась, пока не запихнула Софию в шкафчик. Она пробовала отбиваться от меня, но я знала как правильно ударить и в какую сторону отступить, дабы нанести ей как можно больше вреда. София билась в моих руках, пыталась ударить меня, пока я не запихнула её в шкафчик полностью и не закрыла его на ключ. Эмма в это время валялась около моих ног, и я, скривившись, только сейчас осознав, что натворила. Но самым худшим в этой ситуации было то, что звук даже не думал прекращаться. Он немного утих на несколько минут, в которых я в бешенстве надирала задницы Эмме и Софии, но когда ко мне подбежали охранники он возобновился с новой силой. Я начала вертеть головой в поисках звука, но его источника не было. Похоже, он звучал только в моей голове. Я не сопротивлялась, пока охранники, пришедшие слишком поздно, не скрутили меня. Я всё так же не сопротивлялась, пока полицейские надевали на меня наручники, стараясь держать себя в руках и не показывать своей силы. В машину я шла с закрытыми глазами, стараясь абстрагироваться от шума, всё сильнее давящего на мозги. Они что-то говорили мне, но я не понимала, растерянно смотря в лицо мужчине в полицейской форме сидяшему напротив меня. В следующие несколько минут мне поплохело настолько, что я сползла с сидения, прикрыв уши руками. Когда я пришла в себя, то поняла, что лежу на кушетке, а надо мной склонился врач с нашатырным спиртом. Это был мужчина средних лет с проглядывающей сединой в чёрных волосах. Он смотрел на меня осуждающе. Я закрыла глаза, обречённо понимая, что натворила полную херню. Чуть было не сорвалась настолько, чтобы поджарить всех в здании, начиная с учеников и заканчивая преподавателями. Доктор что-то говорил мне, но барабанная дробь заглушала все остальные звуки. Он нахмурился, увидев в моих глазах полное непонимание, а я попробовала сказать, что ничего не слышу. Он нахмурился ещё сильнее, после чего отошёл, вернувшись ко мне с блокнотом в руках. Я читала то, что он писал мне, но не могла написать ничего в ответ, ибо ручка быстро выпала из моей трясущейся руки. Дробь всё усиливалась. Я опять почувствовала тошноту, в то время как доктор замахал рукой перед моим лицом, от чего в моей голове всё завертелось. Перед глазами всё пожелтело, выцвело, как старая бумага, пока, наконец, не потемнело. В себя я приходила ещё несколько раз, наблюдая вокруг незнакомых людей. В самый последний раз я увидела папу, который держал меня за руку с очень взволнованным видом. Он что-то говорил мне, но я ничего не слышала, лишь видела, как его губы двигаются. Я лежала в маленькой палате с белыми стенами и таким же белым постельным бельём. Кроме одного стула и небольшого стола здесь ничего больше не было. Окно оказалось закрыто решёткой. Я не слышала своего голоса. Я кричала, но не слышала своего крика. В моменты прояснений папа неизменно сидел около меня, и я с каждым разом видела, что ему всё хуже. Он посерел от горя. Под его глазами залегли чёрные тени, а сами глаза, красные от недосыпа, постоянно слезились. Я старалась молчать. Иногда я задавалась вопросом, что это за звук, отрезавший от меня остальные звуки. Спрашивала, почему он не заткнётся. Думала, думала, думала и всё никак не могла понять его источник, пока в один из дней не осознала, что он мне напоминает. Всех, кто заходил в мою комнату, я внимательно разглядывала, а в скетчбуке, который принёс по моей просьбе папа, рисовала сердца. «Тук-тук». «Тук-тук»! «Тук-Тук»! Афродита говорила, что я смогу пленить любое сердце, какое только захочу, и вот сейчас я слышала сердца всех, кто был вокруг меня. Они стучали все в своём ритме, быстро-быстро, как птички, пойманные в клетки. Со временем я настолько привыкла к этой своеобразной барабанной дроби, что она стала частью меня. Я всё так же не могла разобрать, что мне говорят, но уже не теряла постоянно сознание от сильной нагрузки. Эмма и София хотели добиться того, чтобы я села в колонию для несовершеннолетних, но суд, на котором я была, съёжившись от ужасного шума, бьющего по мозгам, признал меня невменяемой благодаря медицинскому заключению. Мысль, что я сейчас лежу в самой настоящей психушке вызывала кривую ухмылку и дебильное хихиканье. Я рыдала, не понимая, как управлять этий чертовой дробью, или хотя бы заглушить её. С молниями, невидимостью и неосязаемостью, да даже с даром Гефеста было всё намного проще, но Афродита… Сукина стерва почти свела меня с ума! В один из особенно мрачных дней, когда я от отчаяния молотила кулаком о стену, и ко мне зашёл мой психиатр, пришло слабое понимание того, как всё это работает. Я сосредоточилась на биении сердца врача, а после, совершенно игнорируя его присутствие, начала представлять, как делаю его моим. Представляла, будто накрываю его колпаком. Закрывала в воображаемую сферу и даже в настоящую клетку. Пробовала заставить его замолчать, и, в конце концов, решила привязать красной нитью к себе, сразу же в шоке открыв глаза от осознания, что оно мгновенно утихло. Поведение врача разительно поменялось, так же как и ещё нескольких людей. Они стали ласковыми ко мне. Я наконец-то начала слышать голос папы, а после, постепенно, всех остальных. Сначала я думала, что они будут просто влюблены в меня, пока не осознала, что каждое моё желание исполнялось настолько быстро, насколько это вообще было возможно. Папа тоже заметил перемены в этих людях. Я улыбалась, почти привыкнув к непрекращающемуся стуку сердец. Со временем оно становилось всё тише, более ненавязчивым, почти неслышимым. Я научилась абстрагироваться, с прищуром наблюдая за пятью красными нитями вокруг себя. До этого их было тридцать, но я разорвала их. Я экспериментировала с теми, кого не видела. Я могла сосредоточиться на любом сердце, которое было в поле моей «слышимости», после чего привязывала его к себе прочной нитью, которую способна порвать лишь я сама. Со временем я начала понимать абсолютно всё, что мне говорят. Мне стало намного легче и спокойнее, к тому же я нашла кое-что, что приносит мне умиротворение — рисование. Конечно, я не могла рисовать так красиво, как художники, но чем больше я этим занималась, тем лучше у меня получалось. В день, когда я поняла, что вполне способна вернуться в реальную жизнь, я очень обрадовалась своей силе, ведь мой врач без каких-либо пререканий написал в документах всё, что нужно, дабы меня опять считали вменяемой. И вот когда я наконец вышла из больницы, как совершенно здоровый человек, на улице был апрель.