об инстинктах

Наутро Лютик не чувствует ничего, кроме перенасыщения и пустой усталости, которая лечится лишь временем в одиночестве. Как будто он вчера весь день был в компании, среди людей чувствуя себя взбудораженно, имея все силы мира на бесконечный смех и общение, активно участвовал в беседах и пребывал в прекрасном расположении духа, но как только приходил домой, то чувствовал как лицевые мышцы тянутся вниз, словно каменные, и хочется то ли расплакаться, то ли впасть в кому. Обиды не было. Да и на что? Геральт ему ничего не обещал. Они не разговаривали об этом, но теперь, когда ведьмак знает о нем, все приобретает другое значение. Какой-то подтекст, что ли. Обиды не было, но хотелось отдохнуть. От альфы. Юлиан устал от постоянного ожидания, от стыда за самого себя и неловкости в своих ожиданиях. От своих чувств и в целом от постоянного присутствия другого человека. Существа? Не важно. Геральт невольно заставлял его чувствовать себя дураком, а Лютику было несвойственно унижаться и ждать очередной брошенной кости. Или он преувеличивает? Но даже если ведьмак просто сам не понимает чего он хочет, или не решается все выяснить, или что-то ему мешает, или он просто не хочет ввязываться в какие-либо отношения, не важно. Он хочет здоровых отношений не просто с кем-то, а конкретно с Геральтом, так что тому придётся либо эмоционально вырасти, чтобы быть готовым к жизни, где ты официально больше, чем один, либо же не подавать надежд ни ему, ни себе. Он тяжело вздыхает, морщась от пульсирующей боли в шее и лопатках, и зажмуривается когда в спину резко стреляет. Мда. Лютик оглядывает комнату, с облегчением понимая, что один, и идёт умываться, избавляясь от неприятного сонного ощущения опухшего лица, окончательно проходящего только когда он заканчивает одеваться. Не чувствуя аппетита, он пьёт только чай, решая дождаться внизу друга после того, как он соберётся и сообщит о том, что… Пока он не придумал предлог для того, чтобы внезапно уйти. Но когда он, заламывая пальцы, говорит Геральту, что у него есть срочные дела и вообще это дело жизни и смерти в своей демонстративно драматичной манере, чтобы скрыть неловкость, тот, стоя посреди харчевни, весь вонючий, в слюнях и гнилой крови, увлечённо, не обращая внимания на недовольные взгляды посетителей, зажимающих нос, убеждает его в том, что если он просто хочет отдохнуть, он может так и сказать, потому что это важная причина. Лютик важен. Эта простая вещь оказывается слишком тяжелой для принятия человеку, который раньше жил для других, так что Юлиан разрывается между желанием стыдно расплакаться, либо прямо сейчас обнять своего друга. Но слёзы привычно затекают обратно, а ведьмак, как бы не был любим, все ещё не очень привлекателен в данную минуту, так что Лютик просто спешно гонит его в бани, а сам поднимается в комнату. Решая дождаться Геральта, мужчина растерянно садится на край застеленной кровати, смотря на лютню, подпирающую стену. Кажется, ему расхотелось уходить. Но ему все же нужно идти? Или он просто хотел почувствовать себя нужным? Как правильно поступить, когда хочется остаться, но возможно вам лучше все обдумать отдельно друг от друга? А будет ли Геральт думать о том же в его отсутствие? Понимает ли он, почему Лютику нужен отдых? Он же так ничего ему и не сказал, обижаясь, и ожидая, когда его друг сам все поймёт, когда заметит и утопит его чувство нужды во внимании и заверениях в его, лютиковой, нужности. Внезапно он почувствовал вину, и оттого стыд. Ещё один привет из детства, когда его убедили в том, что ошибка, плохой поступок равно плохой Юлиан. Будто сделать плохо значит быть плохим. Избавится ли он когда-нибудь от призрака двух фигур за спиной, научивших его играть на всех музыкальных инструментах, отточивших его ум во множестве наук, но не научивших его любить себя? А может проблема вовсе в нем самом? Не в Геральте, не в Йеннифер, а в нем? А любит ли он? Может ли он осознать, что такое любовь, любить и быть любимым, если он не любит самого главного - себя?

***

Геральт неловко, в одном полотенце, заходит в комнату чтобы найти чистые вещи. Тяжёлую тишину не разбавляет шуршание вперемешку с раздражёнными ругательствами, сказанными шепотом, за спиной Лютика. Он сильно закусывает губу. - Геральт? - тот поворачивается, будто только рад отвлечься от неловких поисков. Когда он вообще чувствовал неловкость? Точнее, когда он стал чувствовать себя неловко каждый раз, когда его друг рядом? Так… смущенно? Показаться смешным или глупым стало страшно, чего раньше, с другими, не было никогда. С другими. Не теми. Он издаёт мычащий звук, давая понять, что слушает. - Ты хочешь, чтобы я остался? Растерянно моргая, ведьмак продумывает ответ. Чувство, будто этот вопрос глубже, чем ему кажется, не отпускает. - Я не держу тебя, но… Если ты хочешь, то оставайся? Лютик раздасованно цыкает, порывисто вскакивая. Господи, как же эта фраза все портит! Неужели так сложно сказать «я хотел бы, чтобы ты остался», «я был бы рад»? Как будто это он, Лютик, должен доказывать, что да, он бы очень хотел! Ему хотелось бы, чтобы его друг проявил хоть каплю заинтересованности. Он не хочет им манипулировать, он не хотел, чтобы его убеждали сейчас какой он нужный, как он любим. Хватило бы простого «да», «да, Лютик, останься». Но Геральт не знал об этом, потому что у него нет даэрхенны*, ладно? Поэтому он выбрал самый простой ответ. Тактичный, вежливый. Сложно его винить в этом, но иногда, пытаясь быть вежливыми, мы кажемся равнодушными. - Я хочу, Геральт. Я хочу, конечно, хочу. А ты? Я спросил хочешь ли ты? - злясь, Лютик подходит ближе, тыкая ему в грудь. Горящим взглядом он смотрит на него, - неужели так сложно показать, хотя бы сказать, что ты рад мне? Тому, что я с тобой, что я не просто… есть. Потому что, - Лютик запинается, некрасиво покрываясь красными пятнами, сдерживая слезы, взявшиеся не пойми откуда. Его губа жалко, человечно дрожит, и Геральт уязвлено тянет к нему руки, - потому что иногда мне кажется, - заглушая второй всхлип рукавом, - что так и есть. Что я просто… Удобный, понимаешь? Но я был удобным много лет, я был послушным, я был данностью. Прости, Геральт, мой друг, но я ушёл от этого, и уйду сейчас, если так и есть, даже если, - задыхаясь отсутствием воздуха в горящих, горящих легких, пустотой в голове с белым шумом и тёплой водой на лице, выдыхает тихо и очень громко, - если очень тебя люблю. Сердце сжимается как перед наказанием, как от страха, как от ожидания боли, и пальцы немеют, и ноги, боги, ноги. Он медленно стекает вниз вместе с Геральтом, что с нечитаемым выражением лица смотрит на него, вцепившись взглядом, руками, мыслью. И стыд охватывает его, и вместе с тем надежда, горячая, что будто горячий пар колет сухую кожу. Надежда даёт ему сил поднять плывущий прекратившимся слезами взгляд. Геральт, неловкий, сильный, заботливый, любимый Геральт. Немногословный не от того, что ему нечего сказать; поддерживающий его каждый раз, когда Юлиан в нем нуждался, давший ему безопасность, радость, а позже и, возможно, счастье. Такое, знаете… бардовское. Гуляющее, свободное, звонкое и порой тоскливое. Разбивающееся со звуком лопающихся струн, сорванного голоса, криком недовольной толпы, но находящее свою радость в людях. Геральт был его счастьем. - Ты меня любишь? - шепотом выдохнутым, - Лютик, ты любишь меня? А Лютик сжимает его руки в ответ, крепко, мокрыми ладонями, стискивает любя. И ответа не надо. - Лютик, я… Я могу? - кусая щеку на вопросительный взгляд, - Поцеловать. Омега вспыхивает красной неловкостью, сам тянется, обвивает руками, залезая, обнимая, забирая. Забирая себе. И целует его.       Целует его.