Всякая всячина

Доктор Райс говорит, что не надо спешить, нужно привыкать потихонечку, как маленькие дети учатся ходить. Мне кажется, что у него нет детей, потому что дети как раз встают и идут внезапно тогда, когда от них этого никто не ожидает. Но я, конечно, молчу, чтобы не расстраивать дока, хотя доверяю ему всё меньше. Он часто спрашивает, что я чувствую? Вот так вдруг посреди беседы, ни с того ни с сего, он выпаливает вопрос: — Улла, что ты сейчас чувствуешь? В основном я чувствую только страх и тревогу, но такие ответы доктора Райса не устраивают. Ему нужны подробности. Ему нужны детали. — Кто тебя встретил в приёмной, Улла? — Миссис Крим, как обычно. — Хорошо, а какого цвета её блузка сегодня? В кончиках пальцев зарождается зуд, ещё секунд двадцать, и он станет просто нестерпимым. Док предлагает мне вспомнить, он предлагает посмотреть на его секретаршу и описать её одежду, серьги, макияж, цвет глаз. Вот это он совершенно зря. Руки, как по команде, выпрыгивают вперёд и вверх и вот уже дёргают волосы, крутят мочку уха, царапают шею огрызками ногтей. — Прекрати! — доктор Райс повышает голос, он не верит в это представление. — Я же смотрю на тебя каждый раз, и ты с этим справляешься, значит можешь и сама посмотреть на других. — Я смотрю, доктор, — шепчу еле слышно, а руки скручивают буруны из свитера. — Расскажи. Док подпускает в голос профессиональные дружеские нотки, вызывая меня на откровенность. И я покорно перечисляю синюю плиссированную юбку и бирюзовую блузку миссис Крим, коричневые туфли на каблуке рюмочкой, телесного цвета колготки, бледно-розовую помаду и даже говорю, что на шее у неё кулон в виде цветка. Доктор Райс довольно хмыкает и уже что-то быстро строчит в блокноте. Он считает, что я просто вредничаю, что мы с ним проделали огромный путь, и уже есть положительные результаты. Просто я всё ещё из своего упрямства не желаю признать, что могу прямо посмотреть человеку в лицо и даже в глаза. Пусть ненадолго, но надо стараться. По чуть-чуть, как маленькие дети начинают ходить. Только, док, дети начинают ходить сразу и много, и вы их потом ни за что не заставите опять сидеть или ползать. Уж я-то знаю, Виве всего два с половиной годика. Вечером доктор Райс звонит родителям, чтобы отчитаться о проделанной работе и сообщить о моих успехах. Я прокрадываюсь в гостиную и беру трубку параллельного телефона. Мне тоже интересно узнать, чего же я достигла? Док басовито гудит в ухо о том, что я просто немного ленюсь и редкостная упрямица, но буквально ещё немного, и я ничем не буду отличаться от других подростков. Мама спрашивает, смогу ли я ходить в школу, как все нормальные дети? В обычную школу уточняет она, немного помолчав. Почему-то основным критерием успеха работы доктора Райса, моя мать считает возможность посещать общеобразовательную школу. Доктор сбивается с бодрого настроя, начинает юлить и говорит, что такой прогресс сразу не даётся, требуются дополнительные консультации и он бы рекомендовал… Дальше я не слушаю, аккуратно кладу трубку на рычаг и бегу к себе в комнату, на цыпочках и зажмурившись, чтобы не видеть мельтешение в зеркалах на стенах. Я не собьюсь и не споткнусь. В детской смеётся Вива, лопочет, путая буквы. И я бы заглянула посмотреть, что так её развеселило, но в её комнате слишком много плюшевых зайцев, слоников и медвежат, а у них слишком много глаз. Я прекрасно знаю, что ближайшие полчаса моя мать будет упрекать дока в огромных деньгах, что она и отец платят за моё лечение, а доктор Райс в ответ будет сыпать терминами и убеждать, что мы медленно движемся к выздоровлению, но движемся. Наверняка он ввернёт своё любимое сравнение про младенцев. Потом они закончат разговор крайне довольные собой. Это как спеть дуэтом с хорошим партнёром, они искренне наслаждаются процессом. Однажды, когда мы только-только начали наши сеансы, доктор Райс спросил, как я ощущаю чужие взгляды, и что именно меня в них пугает? Тогда я ещё наивно полагала, что он сможет мне помочь, и пыталась объяснить. Я не боюсь чужих взглядов, они безвредны. На самом деле, никто по-настоящему и не смотрит. На самом деле, каждый смотрит только внутрь себя. На самом деле, никто никому не интересен. Даже доку всё равно, хотя это его работа, но и он не смотрит на меня, спрятавшись за стёклышками очков. Не смотрит и не слушает, а только кивает и подбрасывает однотипные вопросы, показывает размытые картинки, похожие на то, как если размазать краски по зеркальцу, а потом приложить его к бумаге. А потом пишет, пишет, пишет, покрывая страницы блокнотов вязью буковок, и они тянутся по строчкам словно нитка в руках вязальщицы. Щёлк-щёлк постукивает ручка, выводя на бумаге новые рядки-узоры моего расстройства. Это он боится посмотреть мне в глаза, боится потому, что я могу увидеть его…настоящего. Я не знаю когда это случилось и почему, и было ли когда-то иначе, но я вижу, что есть каждый на самом деле. Моя мать — строгая старуха в оболочке молодой ухоженной женщины, а отец — маленький мальчик, сидящий на корточках и пытающийся прикрыть голову руками, ему очень страшно. И когда я смотрю на то, как его рот открыт от ужаса, а глаза зажмурены перед какой-то тенью, которая есть только в его мыслях, мне тоже становится страшно. Я видела людей-вулканов, наполненных огненной лавой ненависти под самое горло, видела тех, у кого внутри только камень и песок старых обид, кто-то засыпан червями зависти, а кто-то залит водой и силится вдохнуть, у кого-то внутри бешеный пёс, а у другого безногий калека, кто так и остался маленьким ребёнком, а кто-то состарился раньше срока. Но это всё ерунда на само-то деле. Самое страшное, когда то, что живёт внутри, понимает, что я его вижу. Многие из этих существ слепы, или не имеют глаз так, как мы себе это представляем, но это не значит, что они не умеют смотреть. Они не найдут тебя, даже если почуют, если только вы случайно не встретитесь взглядом, и тогда ты попался. Теперь они будут подстерегать тебя в каждом отражении: в мутной луже на улице, в тонированных стеклах соседского автомобиля, в блестящих ручках водяных кранов, в полированных дверцах шкафа, блестящих бусинах бижутерии на шее няни Вивы и даже на глянцевой коже дивана в кабинете доктора Райса. Они будут хихикать, кричать, петь, болтать, шептать и браниться, создавая какофонию невыносимых звуков, скручивая весь воздух в душный кокон. Единственный выход — не смотреть, никогда! — Как дела, Улла? — Хорошо, доктор Райс. — Расскажи мне, кого ты видела сегодня? Док опять пытается вовлечь меня в свои психологические игры. Но я устала и молчу, сегодняшний визит дался мне очень тяжело. Пришлось идти пешком, уворачиваясь от слепящих витрин магазинов, стёкол тысячи машин, фантиков из фольги на тротуаре. Они поджидают меня всюду. Они хотят рассказать, кто они на самом деле, кем они хотели стать и кем в итоге стали. Они все очень одиноки, как и я, как и все мы. И Вива, моя маленькая Вива, единственная, на кого я могла смотреть без опаски, стала меняться. — Ладно, Улла, — вздыхает доктор, — а давай представим, что каждый человек — это какое-нибудь животное? Вот я, например, кем бы мог быть? Кем ты меня видишь? Доктор Райс старается почаще употреблять такие слова: видишь, смотришь, глаза, зрение. Он считает, что так я быстрее адаптируюсь и изживу свой страх. — Вы рак-отшельник, — говорю своим коленям и истерзанному краю свитера, — выходите из своего убежища только по делу, а потом прячетесь и надеетесь, что опасность пройдёт мимо. — Улла-Улла, ты меня удивляешь, — смеётся док, но я слышу смущение в его голосе. — А Вива? Кто она? — Вива — это Вива, доктор. Пока ещё только она, но это ненадолго. Несколько минут мы молчим, и я закрываю глаза, чтобы ненароком что-нибудь не увидеть. — Что бы ты хотела, Улла, на самом деле? — в словах доктора Райса есть лёгкий привкус отчаяния, я его понимаю. — Ослепнуть. — Это невозможно, — он натужно кашляет. Я слышу, как мама повышает голос в разговоре с моим психотерапевтом, сегодня дуэт явно не задался. Даже могу представить обволакивающий рокот голоса доктора Райса, когда он пытается объяснить регресс в моем лечении. Он говорит маме о том, что она слишком рано перевела меня в общую школу. А она не хочет слушать и раз за разом твердит, что он же сам сказал, что мне стало лучше. Ещё одного визита в обычную школу мне не перенести. Там невозможно спрятаться и сделать вид, что тебя не существует. Там толкают, пинают, громко говорят и обзываются, там на голову обрушивается шквал насмешек, и все хотят заглянуть тебе в лицо Бесцеремонно и нахально. А учителя требуют смотреть на них во время урока и не отвлекаться. Я боюсь всего лишь разомкнуть веки, потому что они тут же кинутся и протиснутся даже в самую маленькую щёлочку, выжигая глазные яблоки, проникнут в мозг и проедят новые извилины, выгрызут память и заселят меня собой, своими ужасами, желаниями, разрушенными, растоптанными мечтами и задавленными страстями. Одной нитки, наверное, будет мало, поэтому отрезаю двойную. И не к месту думаю о том, что алые или бордовые смотрелись бы лучше, а я схватила первые попавшиеся — голубые — лишь бы шёлковые. Где-то я читала, что шёлк самый лучший материал. Зажимаю иглу пальцами полностью, оставляя торчать только игольное ушко, чтобы в узенькой полоске металла не отразилось ничего и никого. Мне не страшно, и руки почти не дрожат. Сделать это без зеркала очень сложно. Но другого выхода нет. Представляю, как доктор Райс потом скажет, что это всё подростковая экзальтация или что-то в этом духе, что подростки всегда максималисты и видят только радикальное решение своих проблем. Ну что же, в это раз, возможно, он будет и прав. Первый стежок даётся удивительно легко, я даже почти не чувствую боли. С верхним приходится повозиться, так как приходится открыть глаза, да и ресницы мешают, смотрю только в потолок. Потолок безопасен. Пульсирующий болезненный жар настигает меня на третьем стежке, от чего тут же потеют ладони, и игла стремится выскользнуть из пальцев, но у меня наготове щипчики для бровей из маминой косметички. Я стараюсь шить аккуратно и делать стежки почаще, чтобы не было просветов. Ко второму я приступаю минут через двадцать, после того как закончила с первым. Очень долго не удаётся вдеть нить, она тонкая и мягкая и всё время гнётся. Наверное, стежки получились по-детски неровные и кривые, на работу умелой рукодельницы точно не тянет. Но мой опыт владения иглой сводится к пришитой вкривь и вкось пуговице на кукольном платье и паре корявых крестиков по канве на уроках домашнего хозяйства. Спасительная темнота поначалу багрово-красная, вся в острых болезненных вспышках, постепенно сменяется густой уютной чернотой. Возня и шепотки внутри меня стихают, вытекая, как вода, тоненькой струйкой. А на их место приходят умиротворение и тишина, ощущаясь каждой порой кожи. Тишина входит и воцаряется во мне, отсекая всё лишнее. Безмолвие. Доктор Райс говорит, что надо быть смелее, решительнее и, наконец, взглянуть миру в лицо. Когда-нибудь мне придётся это сделать, но сначала, я посмотрю на себя. Потому что я так до сих пор и не знаю, кто есть я на самом-то деле?