Всякая всячина

Из мусорных баков за стеной тянуло сладковатым душком разлагающегося мусора. К этой вони примешивался какой-то давно забытый запашок, который Джун никак не могла распознать. Что-то в этом чуть уловимом запахе было знакомое, что-то из прошлого, что-то, наверное, хорошее. Потому что там, в этом прошлом, она не курила, сидя на старой бочке на задворках, наслаждаясь видом кирпичных стен и ёжась от рёва реактивных двигателей очередного транспортника, уходящего со стартового стола в высь. Небеса трескались, с неохотой выпуская металлическую капсулу, мир морщился, а потом замирал в оглушенном молчании до следующего старта. Грузовой космопорт — самое днище, хуже только старые портовые доки, откуда ещё отправляются сейнеры и тральщики. Знать бы каких-то три года назад, что народное волеизъявление, символ демократии и равенства приведет её из-за университетской парты сюда: в квартал для ублажения похоти и срамных фантазий всех отбросов Конгломерации, которые расслаблялись в ожидании пока их борт загрузится всем необходимым. И что? Знала бы и не пошла голосовать? Не ври себе, Джун Хоста. Дымная струя дрожала в разогретом мареве воздуха. Пошла бы и опять поставила крестик в той графе. Как это звучало? «Для сохранения гражданского общества и защиты нерушимых прав человека… для противостояния и предотвращения…» Да-да, именно так. Гражданское общество, нерушимый союз, террористическая угроза из вне, усиление контроля, расширение полномочий, покорение пространства и прочая гладенькая, тошнотворная промывка мозгов. Джун хрипло рассмеялась, скинула босоножки и с удовольствием прижала пятки к нагретой жести. Чем же всё-таки тут пахнет? — Прикури, Джун, — на соседнюю бочку вспорхнула Май, завернув коротенькую шифоновую юбку, чтобы не помялась. — Чем пахнет? Чуешь? — Джун протянула сигарету, искоса рассматривая синяки всех стадий на теле подруги. При дневном свете они выглядели особенно ужасно; тёмно-фиолетовые отметины на бёдрах, перетекали в синеватые пятна, потом зеленели и желтели, становясь чуть видимыми на спине и руках. Нежная кожа Май реагировала на любое малейшее соприкосновение, даже самое легкое вызывало синяки и кровоподтеки, что уж говорить об акробатике, которую они творили на сцене по вечерам. — Бананами, — Май тряхнула медными волосами, потягиваясь на солнце, как кошка. И правда, бананы. Как можно за три года забыть? Как можно забыть запах того, что ел почти каждый день на протяжении двадцати с хвостиком лет? Наверное, так же, как можно забыть, что такое спать больше семи часов подряд, просыпаться с улыбкой, слушая, как внизу на кухне бормочет радио, и от того, что нос щекочет запах пряной туалетной воды, которой надушился папа, собираясь на работу. Как можно вообще забыть нормальную жизнь? Оказывается можно и очень быстро. — Какие планы на вечер? — вопрос Май потонул в грохоте очередного взлетающего корабля. — Схожу в город, надо купить краски, пора подкрасить корни, — Джун наклонила голову, демонстрируя Май полосу тёмных отросших волос. Их заведение называлось «Огненные девочки», и все девушки должны были красить волосы во все оттенки красного и рыжего. Одна только Май среди них и была по-настоящему рыжеволосой от природы. — Могу зайти в аптеку для тебя. Май засмеялась, откидываясь спиной к стене, окружавший крохотный задний дворик. Джун знала ответ заранее, но каждый раз спрашивала, в глупой надежде, что вдруг подруга согласится и примет помощь. — Ты же знаешь. — Знаю, но если ты не будешь лечиться, он выкинет тебя очень скоро. И куда ты пойдешь? В заведение типа «Морица»?! Сколько ты там протянешь? Месяц, два? — Я надеюсь сдохнуть раньше, чем мне придется стоять на входе у «Морица», но до того я хочу увидеть, как ты выйдешь отсюда, Джун, с гордо поднятой головой и под аплодисменты всей улицы, и чтобы сам мерзавец-Диксон кланялся тебе в ножки. Сегодня? Она кивает, не решаясь ответить вслух. Это, конечно, глупо, но отчего-то страшно произнести, как будто можно сглазить и разрушить словами хрупкую надежду. Джун тоже отодвинулась в тень, все-таки солнце было слишком горячим, и привычно стала вспоминать всё с самого начала. Зал был полупустой. Понедельник и вторник — самые гнилые дни для работы. В порту в эти дни меньше всего грузов, а значит и на их улице меньше всего жаждущих сбросить напряжение плоти мужчин и женщин. В такие дни Диксон выпускал работать на сцену либо начинающих, либо «старушек», которых скоро выгонит пинком под зад в конторки подешевле. Джун всегда просилась в эти смены, чтобы помочь Май на трапециях и подстраховать на канате, чтобы, если клиент вызывал, прийти в кабинку вместо неё. На Май жаловались, что у неё часто идёт кровь носом или, что стоит только покрепче стиснуть её за руку или бедро, как тут же под пальцами расцветал кровоподтёк. Диксон каждый месяц грозился её заменить, но пока терпел, потому что никто не мог с такой отчаянной грацией бежать по натянутой на высоте струне или крутить сальто, заставляя зал затаить дыхание, а потом взорваться бурей оваций, швыряя на сцену купюры. Май давала доход, и это было главное. Мужчина в кабинке был отчаянно некрасивым, так показалось Джун с первого взгляда. Короткие волосы тускло-песчаного цвета, залысины ото лба, кривой, явно перебитый, нос и бугристо-неровная кожа на левой стороне щеки и ниже по шее — след сильного ожога. Он показался ей стариком, во всем был виноват вечный полумрак приватных кабинетов и подслеповатая лампочка, мигающая над дверью, которая потом вообще погасла, оставив их в лиловом сумраке. — Подожди, — он остановил её, когда она уже собиралась усесться ему на колени, — давай поговорим. — Время идёт — цена та же, — довольно грубо ответила Джун. Она не любила болтовню, уж лучше быстрое соитие и лишние минуты свободы, чем унылый трёп о тяжёлой жизни и горечь бесполезных воспоминаний о минувшем. — Я знаю, — клиент кивнул и неловко поправил подушки на диване, — но давай всё-таки поговорим. Я, знаешь, так редко могу с кем-то говорить, с кем-то из людей, что мне просто… Меня Адам зовут, прости, не представился. А тебя? «Ожоги, бледная кожа, редко может говорить с людьми, космопорт, новая одежда, грамотная речь, — Джун быстро прокрутила в голове все признаки, складывая разрозненный пазл в картинку, — штурман или капитан корабля-разведчика по освоению дальних пределов». Так начались их встречи в тёмных альковах. Они разговаривали, вернее говорил Адам, а Джун сидела, подобрав под себя ноги, и старые засаленные стены расцветали для неё тысячами звезд, неизведанные галактики раскручивали свои спирали, а чёрные дыры излучали непроглядную тьму в бескрайнем пространстве. Он творил для неё сказку с новыми планетами, неизгаженными цивилизацией, до которых ещё не добралась жадная людская рука в поисках ресурсов для выживания. Она спускалась с трапа на земли, где в небе светило по нескольку солнц, чувствовало запахи разнотравья, неведомых растений, и слышала предупреждающие крики невиданных никем животных. Она забывала кто она и где. Джун начала улыбаться, а потом даже смеяться, когда Адам ей рассказывал о нелёгком быте на корабле, заброшенном на окраины Вселенной. Так продолжалось три месяца, пока у Адама был отпуск перед очередным прыжком к непроверенной галактике или звезде в поисках нужных Конгломерации ресурсов. Мерзавец-Диксон подозревал, что Джун в кабинете занимается не тем, чем славились «Огненные девочки», но деньги за визит были уплачены, и он не мог просто так выкинуть клиента на улицу. Тем более человека со статусом штурмана корабля. А потом настал последний вечер, когда Адам, смущаясь и слегка заикаясь от волнения, сказал ей: — Меня посылают в Звёздный поток Девы. Это достаточно далеко и меня не будет почти год здесь на Земле. Но я хочу попросить тебя, Джун. Пока он собирался с духом, Джун думала про себя, что он, конечно же, попросит ждать его, смотреть в небо, на котором никогда не видны звёзды из-за огней мегаполисов, возможно, даже молиться о нём там, у дальних пределов. Она уже собиралась разозлиться, наговорить колкостей, а то и грубо послать его куда подальше, но он взял её за руку впервые, дотронувшись, и Джун прикусила язык. — Это странная просьба, и у меня на неё нет права, но ты послушай. Когда я вернусь, мне дадут отпуск на месяц. Но я подал прошение на пилотирование жилых модулей для будущих новопоселенцев. У меня отличные характеристики и послужной список — мне не откажут. Он замолчал, а Джун испугалась, ей хотелось закричать на него, приказать ему замолчать, потому что он сейчас ей что-то пообещает. А она уже слишком много слышала этих пустых, как ореховые скорлупки, обещаний: «Я приеду за тобой, крошка, только проверну небольшое дельце. Я заберу тебя, куколка, и отвезу в Монтану, там еще остались леса и чистые реки, там можно дышать, детка, а не блевать после каждого вдоха. Я люблю тебя, малыш, вернусь с рейса и заживём». Почему-то никто из них никогда не называл её по имени. Только все эти обезличенные малышки и крошки. И, конечно же, никто никогда не возвращался. — Я получу корабль, со всем необходимым, чтобы выжить. Та планета, про которую я тебе рассказывал, это не выдумка, я нашел её и был там. Я уведу судно туда, оно просто исчезнет с радаров диспетчеров, перестанет подавать сигнал и будет считаться пропавшим без вести, очередной потерей могучего колониального флота. Одной из многих. Никто не будет искать. Адам усмехнулся, глядя на безвкусный пейзаж на стене кабинки. Голубое озерцо, золотистый лужок, могучий дуб, легкие облака на небе. Пожалуй, на Земле уже и не осталось таких мест, всё уничтожено и высосано, превращено в пыль. — Я прошу тебя жить, не теряя надежду. И пореже выходить на улицу, солнце слишком опасно, это скрывают, списывая всё на загрязненную среду и обещая скорое переселение на чистые безопасные планеты. Но это все враньё. Что бы ни случилось — береги себя. Джун шла медленно, временами останавливаясь и поправляя то манжеты рубашки, то ремешок сумки на плече, то прядку волос, выбивающуюся из-под берета. Но рука упрямо тянулась в карман, где лежал аккуратно согнутый пополам конверт. Ну в самом-то деле, Джун, неужели ты могла всерьёз поверить в это? Тебе же не шестнадцать лет, чтобы мечтать о сказочном принце, даже если у него не белый конь, а громыхающее болтами и заклёпками судно, больше похожее на огромного стального кальмара со всеми своими опорами, бурами и щупами. Неужели, ты и вправду ждала? Знакомая машина ярко-синего цвета напугала её до моментально вспотевшей спины и онемевших рук. Ноги стали ватными и казалось, что она вот-вот осыплется на пыльный асфальт и сможет только ползти. Только не сегодня, Май, только не ты. А больше и некому. Доктора она встретила на лестнице, ведущей к жилым комнатам девушек, он даже не поднял глаз, просто кивнул, проходя мимо. Джун взлетела по ступеням, пробежала по коридору, нетерпеливо распихивая всех, толпившихся в коридоре и на пороге их комнаты. На кровати лежала Май, её белая, фарфорового оттенка, кожа сейчас потускнела, как будто подернулась пеплом — посерела, глаза запали, а волосы больше походили на мёртвые водоросли, выкинутые на берег и беспощадно высушенные солнцем. — Май! Май, как же так?! — Джун упала на колени у низкой кровати, хватая безвольную руку подруги. Диксон стоял у окна спиной ко всем, к счастью, он молчал, иначе бы она полезла в драку. С каждым сиплым вдохом цвет всё больше уходил с лица Май, забирая с собой и воздух из комнаты, и почему-то было очень тихо, как будто где-то кто-то решил почтить тишиной последние минуты жизни Огненной Май — лучшей танцовщицы на канате в этом квартале. А может, это Джун сама силой воли просто стёрла все звуки кроме надсадного дыхания умирающей. — Он приехал? — Да, Май, приехал. «С прискорбием сообщаем вам, что межгалактическое судно…» — А Диксон? — Кланялся и даже поцеловал мне руку, представляешь? Поцеловал мне руку, — Джун рассмеялась так, как будто они опять сидели на старых бочках, попыхивая сигареткой. Еще до заката Диксон вышвырнет её на улицу, не заплатив и цента, и хорошо если без побоев, а просто плюнув в спину. И без его протекции, единственное куда она сможет устроиться — это драить контейнеры в порту, чтобы сдохнуть через пять месяцев от запредельного уровня радиации. Ну и пусть! «… последнее сообщение капитана…» — А девчонки? Аплодировали? — Еще бы, да я таких оваций не срывала, даже когда мы с тобой летали на трапециях без страховки, — слезы жгли кислотой борозды на щеках. « … большая плотность метеоритного дождя…… высокая вероятность разгерметизации и …» Джун целует холодеющие пальцы, видит капли слюны, собравшиеся в уголках рта, но голубые глаза ещё живут на лице, и в них горит крохотная искорка озорства и надежды. Она угадывает вопрос в едва дрогнувших губах и отвечает прежде, чем Май потратит последние силы на слова. — Ох, Май, ну ты же знаешь, что я абсолютная дурочка во всей этой заумной физике и математике иначе бы не работала здесь! Какой-нибудь гиперпрыжок или эти их кротовые норы, не знаю, но потом, Май, слушай. Там небо по утрам фиолетовое, а к восходу первого спутника оно чуть синеет по краям и наливается голубизной только к третьей луне или как там их называют? Адам сказал, что у них нет ещё имён, и я непременно назову самую красивую из них в твою честь, там растет трава с серебристыми тонкими листками, будто стеклянная, а на ощупь она похожа на пух или шерсть кошки, там… Солнце припекало голову, но Джун не пряталась в тень, а вытянула ноги, положив их на соседнюю пустующую бочку, на которой обычно сидела Май. Уже прошло восемь месяцев, и пора бы уже смириться и как-то жить дальше, но она чувствовала себя древней старухой, утратившей всё самое дорогое, а главное пусть смешную, сказочную, но надежду. И, если Диксон не выгнал её после всего, что звучало у постели умирающей, то теперь, глядя, как она халтурит на сцене, он уже давно должен был сделать ей предупреждение, но почему-то молчал. Джун поднесла сигарету к губам и заметила небольшой багровый синяк на тыльной стороне плеча. Синяк не болел и вообще никак не беспокоил. Сколько ей? Двадцать шесть, ну, что ж, ничего удивительного. Май не дожила и до тридцати. — Джун, вот ты где, — во двор выглянула новенькая, молоденькая девчонка, — иди скорее, тебя Диксон вызывает. Вот и всё, время пришло. Джун ожидала, что сердце её всё-таки дрогнет, замечется заполошной птичкой в груди, но нет, что-то погасло в ней в тот день. Она докурила, затушила окурок о стену, всю в росчерках сажи от сигарет и не спеша пошла внутрь. Куда торопиться? Интересно, даст ли он собрать ей вещи или выставит, как есть: раздетую и босиком? Кабинет Диксона дышал прохладой, все стены были завешены горшками с растениями, которые и создавали с помощью фитоламп и дорогой системы очистки воздуха ощущение свежести. Их редко когда вызывали сюда, только в самый первый день доверчивые девчонки видели эту нарядную картинку с обещанием самой лучшей работы в этом районе. Джун была в этом кабинете всего три раза, и каждый раз потом, выйдя из кабинета, наполненного зеленью, она начинала задыхаться от воздуха, непоправимо испорченного гарью космопорта. Диксон ждал её, стоя у панорамного окна, с которого открывался унылый вид на разномастные крыши всего квартала. Сейчас он скажет свое фирменное: «Джун Хоста, вам отказано в месте», и она просто зайдет в спальню, вытащит сумку из шкафа, покидает туда то немногое, что у неё есть, заберет с тумбочки фотографию, где они с Май сидят на парапете фонтана, пьют холодную газировку и хохочут, как две сумасшедшие макаки, кривляясь на камеру, и выйдет в никуда. Джун прислонилась спиной к входной двери, лопатками ощущая шероховатость краски. — Наверное, ты бы хотела, чтобы я сделал это на глазах у всех, — Диксон подошёл к ней так близко, что она видела красноватые прожилки в белках глаз, — но мне хочется думать, что ты не такая уж мстительная штучка и позёрка, Джун. Я не буду просить у тебя прощения за всё, что было сказано и сделано. Это уже прошлое, да и реноме мерзавца мне нельзя терять, таков уж этот бизнес. *** Джун сидела на песке, запрокинув голову и сощурив глаза, наслаждаясь теплеющим после холодной ночи воздухом. Воздух пах местными травами. Запах был странный, похожий на смесь шалфея и гудрона или мазута, а может, это тянуло смазочной вонью от их корабля. — Все хотел спросить тебя, — Адам сел рядом и протянул ей кружку с витаминным коктейлем, организм требовалось восстановления после длительного киберсна — когда ты тогда вышла ко мне, там на Земле, у тебя было такое лицо, как будто… даже не знаю, — он рассмеялся, — в старых романах про такое писали «она словно увидела привидение». — И ты, самонадеянно подумал, что это от того, что мне ошибочно принесли известие о твоей гибели, — довольно проворчала Джун. — Я был в этом уверен, но ты так мимоходом обняла меня и так уверенно шла по улице, и если бы не дверь, в которую ты чуть не врезалась. — Вот что, Адам, — Джун зажмурилась, свет становился всё ярче. А её глаза еще не до конца адаптировались после пробуждения, — твоё появление было для меня полной неожиданностью, у меня даже мысли не было, что то письмо могло быть ошибкой. Но, поверь, всё это ничто по сравнению с тем, что мерзавец-Диксон поцеловал мне руку. Адам расхохотался в голос, вспугнув местных то ли птичек, то ли странных оперённых стрекоз, которые испуганно затрещали, перелетев от беспокойного соседства подальше. Ему нравилась эта новая Джун: острая на язык, язвительная и веселая, с открытой улыбкой, громким смехом и волосами, не выкрашенными в морковный цвет. — Так ты решила какой? Этот? С одного края небосклон был ещё наполнен богатым пурпуром, а с другого уже разгорался ярким оранжевым светом, горизонт расцветал алыми всполохами, оттуда восходил новый спутник. Небо вспыхнуло, приветствуя очередное светило, яркие краски от кобальтовой синевы до матовой охры неторопливо сменялись ровным опаловым светом. — Да, этот. Огненная Май.