Всякая всячина

      — На волю хочешь? Прохаживался Царь Кощей по каменной зале красоты неописуемой.       — Хочу, — вздохнул Иван-царевич. Засиделся он в этот раз в пленниках, пора и честь знать. Батюшка с матушкой поди уж все глаза проглядели на дорогу, сыночка ожидаючи.       — Вот, Ванюша, вот! — поднял Кощей костяной палец с кольцом золотым. — Но отпустить просто так я тебя не могу? Не могу.       — Василису красть не буду.       — А и не надо, — подбоченился подземный царь и прошёлся гоголем, костьми погромыхивая и потрескивая. — Она — дурёха — уже замуж выскочила, проморгала своё щастье баба-глупая.       — Елену тоже.       — И Елену нам не надобно, уж больно хитра и умна, язвительна. Пусть Елисей с ней цацкается. Молчал да вздыхал Иван-царевич. Ежели и был какой почечуй у царств соседних окромя басурман окаянных, так то женитьба Кощеева. Не унимался костлявый, хучь ты режь его, всё о наследниках радел. Никак не хотел уверовать в свой бесплодный диагноз, да и откуда взяться-то семени животворящему в чреслах высохших? Нет, каждый год одно и то же: женюсь и наследника заделаю.       — Марья Моревна у Гороха наспела, — мечтательно постучал зубами Кощей. — Слыхал о такой? Глаза, Ваня, не закатывай.       — А не поеду, — сложил Иван руки на груди. — Промурыжишь девку почём зря и отпустишь со златом-серебром, чтобы молчала. Потому что если уд не гуд, чего и пыжиться-то?!       — Резкий ты, Ваня, неуважительный, — ничуть не обидевшись, сказал Кощей. — Не перебивай, слушай. Лекарство есть в Берендеевом царстве, чудотворное. Акупунктура называется, из самого Китай-града привезённое.       — Чего?       — Иголка по-нашему. Царевич, а дурак-дураком, — хихикнул Кощей, подтягивая спадающие портки. — Берендей иглу чудесную бережёт, аки зеницу ока. Вот добудешь мне её, я тебя отпущу и смарагдов-яхонтов от души отсыплю. А Марью мне и Соловей скрадёт, делов-то!       — Ну и? — поторопил Иван. То, что задание с подвохом, так то и к бабке не ходи — бобру ясно. Кощей махнул рукой, предлагая Ивану сесть на лавку, и сам присел рядышком, запахнул на груди затканный золотой нитью плащ.       — Игла та в яйце лежит, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в ларце. А ларец тот на дубе на острове посреди моря-окияна. Я бы тебя с Горынычем справил, но он у меня на сечу отпросился крылам помахать, огнём попыхать, да лапы размять когтистые.       — Чичас, значицца, клубочек дам, до Кикиморы дойдёшь, принарядишься, — шепелявил Кощей, грызя костяшки. — От неё к Яге заскочишь с поклоном, у неё Сивка-Бурка на откорме стоит. Добрыня оставил. Ну и там уже до Берендея рукой подать.       — До Берендея-то я доеду, а на остров мне как плыть? — Уже поводил Иван плечами под рубахой, предвкушал волюшку.       — Что ж думаешь, я тут совсем мышей не ловлю?! — вскипел Кощей. — У меня всё вот где! — сухонький кулачок всунулся Ивану под нос. — Пошли, покажу. Подземные палаты Кощея были дивом-дивным, да только Иван уже столько раз попадал в эти хоромы каменные, что не обращал внимания ни на самоцветные жилы, бегущие по стенам, ни на серебряные озёра, ни на выстланные малахитом полы. Солнце ослепило отвыкшие от света дневного глаза, вышибало слезу. Да и то не ясно что сильнее слепило: то ли солнышко ясное, то ли девица красная, на камушке сидящая. А волос у девки полспины укрывал рыжий, жаром горел.       — Ты не смотри, что парень дохловат, — засипел на ухо Кощей, придерживая Ивана за локоток. — Он тебе самый верный помощник будет. Он-то тебя до острова и доставит.       — А кличут помощника как? — хмуро спросил Иван, недовольный что обознался.       — Емеля он, Щучий сын.

***

Кафтан Кикимора болотная выдала нарядный, но дюже неловкий: в плечах жал, да и рукава разрезные норовили то в удилах спутаться, то завернуться самым неудобным образом. Сапоги носами загнутыми за стремена цеплялися, а от узорочья да каменьев по голенищу не гнулися. И конь богатырский совсем не огонь оказался; не слушался ни узды, ни плети. Шёл себе неспешно, перекатывая седоков на широкой, будто печь, спине, да иногда останавливался травки пожевать. А и помощничек, подсунутый Кощеем, тоже оказался то ли малахольный, то ли вовсе немой. Сидел себе позади, вздыхал в шею и ойкал, когда Сивка-Бурка решался пройтись тяжеловесной трусцой, бухая огромными копытами в землю, и тогда седоков трясло так, что зубы стучали и шапки с головушек падали.       — Э, так мы до Берендея век ехать будем, — вздохнул Иван, пиная в бока Сивку. Стоял конь, как влитой, ушами прядал, хвостом бока оглаживал, мух отгоняя.       — Ну что, помощничек, помогай, что ли? Что там Емеля сотворил, Иван не уследил, только взвился конь до небес, да и понёс их во весь богатырский мах, замелькали под ногами леса, поля и веси. Слева солнце заходило, справа месяц восходил, ясны звезды алмазами по небесам сыпались. Забряцали подковы о гальку прибрежную, высекая искры, бежал конь вдоль моря, фыркал и косил сливовым глазом на седоков.       — Тпру, тпру, скотиняка ты эдакая! — сипел Иван, натягивая поводья изо всех сил. — Никакого ж сладу с тобой нет! Емеля, помогай! Тонкие ручки рыжего мальчишки ухватились за поводья, и встал конь как вкопанный. Иван чуть язык не откусил от неожиданности. Ох, и не прост был этот Щучий сын! Ветер морщил синюю гладь, поднимал волну, завивал бороду морскому царю в белые барашки.       — Ну, Емеля, надо нам побыстрее управляться, — оглянулся Иван по сторонам. — Пусто пока, но слыхал я, что у Берендея стража лютая дозором каждый день границы объезжает. Спрыгнул Иван с коня, протянул руку пареньку, чтобы тот не ушибся, слезая. Весу в Щучьем сыне было на полпуда, лёгкий, будто пёрышко. В чем только и душа-то держится? Ждал Иван, что вот развяжет Емеля кошель, достанет какой-нить платочек, орешек иль гребешок, али ещё чего волшебственное. А мальчонка возьми, да и начни заголяться, Иван так и опешил. Стянул Емеля шапку, и полыхнули медные волосы огнём небесным, расстегнул кафтан, кинул парчу на прибрежный валун. Кивнул Иван, соглашаясь; плыть без одёжки сподручнее, да только сам он плавать не умеет, а Емеля жидковат, в одиночку ларец с острова не утащит. Стянул Емеля и поршни вышитые, и рубашку шелковую, и уж взялся за поясок, да замер и глянул на царевича будто и сердито, исподлобья.       — Скидывай и порты, чай и я мужик, а не девица, не засмущаюсь, — подбодрил Иван. Усмехнулся Щучий сын, будто тучку дождевую лучом солнечным прорезало. Зубы у него были мелкие, зато ровные, белые — жемчужинки скатные. А и ниже пояса хорош оказался Емеля. Закусил ус Иван-царевич, поди не одна девка сохла дома-то по такому молодцу.       — Некогда нам шулята поджимать, — буркнул Иван, отворачиваясь, за грубостью робость скрывая. — Плыть тебе пора! Вот чего Иван не ожидал, так это того, что ухватит Емеля его за руку, да и потащит к морю-окияну. Откуда только и силы взялись, а Иван же наоборот, будто косточки в нём растаяли, да в кисель сварилися, обмяк. Как на ногах-то и устоял? Бросился Емеля в студёную воду и обернулся щукой преогромнейшей, словно мост, перекинулось тело пятнистое золотистое от одного берега до другого. Понял тогда Иван замысел Кощея. А и хитёр был подземный царь! А и Щучий сын и вправду с князем рыбьим в родстве состоял! Ехали обратно не спеша, погони за ними не было, видать, не прознал ещё Берендей о пропаже. А, может, не знал в какой конец охоту за беглецами снаряжать. Косился Иван всё на Емелю, не давала ему покоя память, как пружинило упругое щучье тело под ногами, когда бежал он к острову. Как дугой упругой вставал хребет Емелин, принимая тяжесть Иванову. Всё тревожило что-то, пошевеливало струны сердечные да жилы нутряные тянуло. А сам Емеля всё больше на сундук смотрел, да на привалах рядом прохаживался. То замочек кованный потрогает, то крышку поднять попробует.       — Ты пошто на сундук-то Кощеев заришься? Какая тебе в нём надобность? Думал Иван, что немой его помощник, слова человеческого ни разу тот не молвил, да ошибся.       — Игла мне та нужна, — прошептал Емеля уж так тихо, что Иван еле-еле и расслышал.       — То ж для морковников бессильных и обабков-перестарков, — подивился Иван. — Берендей тот тридцать лет деток ждал, потому и лекарство искал. А ты-то парень хоть куда, сам видел. Сказал, а у самого щёки маком зацвели, зарделися. Спина под рубахой взмокла.       — Вот и я бессильный.       — Врёшь, — брякнул Иван, мотая головой. Видел он же Емелю телешом, всё честь по чести у того. Любо-дорого посмотреть.       — А ты проверь, коли не брезгуешь, — сказал-будто кипятком обварил, так мураши горячие по уду Ивана и забегали. Да и уговаривать Ивана долго не надо было, понравился ему эта рыбка-щучка золотая чешуя зелёные глаза. Ну давай Иван его нежить да тешить, катать да валять, еть да переть по-всякому. И стоймя, и плашмя, и в уста капризные, промеж зубов сахарных, а и в гузнышко ладное месил без роздыху чуть ли не до третьих петухов. Всё сносил Емеля Щучий сын, и на ласку стонами голубиными отзывался, да вздохами жаркими грудь Ивану опалял, да только как висел конец Емелин плешью в землю, так и не поднялся ни на вершок. Истомился уж Иван-царевич, умаялся, разнежился, а толку ответного не добился.       — Батюшка с Водяным озера не поделили, вот тот и проклял потомство наше, — молвил Емеля ладошкой ядра Ивана перекатывая. — И к Кощею пошел в услужение я сам, думал, найдёт он себе лекарство, тут и я как-нибудь извернусь, изведаю и себя поправлю. Думу думал Иван, супил брови, ус крутил. Хоть и зловреден царь подземный был, а всё ж с пониманием, особливо ко слабости человеческой, а уж мужицкую так и вдвойне понять должон. Ну взъярится сперва, забранится, ну пойдёт пошатает ельниками да осинками, с Ягой чарочку-другую зелья болиголовного пропустит с горя-то. А Иван ему пообещает Шамаханскую Царицу привезти или саму Жар-Птицу добыть. Неужто не простит?       — Неси лук, Емеля, да вскрывай ларец. Лечить тебя будем!       — А Кощею что скажем? — охнул Емеля.       — А скажем, что на тебе спытали, чтобы оплошки не было.       — А ежели сломаем? — тревожился Емеля, не веря своему счастью.       — То к Степану кузнецу заедем, новую скуём! — твёрдо стоял на своём Иван.