Всякая всячина

— Расскажи ещё? — просит Акиш и прикрывает нестерпимо синие глаза, будто готовится увидеть то, о чём сейчас заговорит Фарго. — Как это, когда выходишь туда? Народ Бирюзового Берега «говорит» образами, вплетая свои мысли и чувства в мысли собеседника. Фарго не владел этим искусством, его народ жил ниже по Лестнице, ему доступна только речь. Грубые слова, несущие за собой слабые отголоски цвета, вкуса и запаха. Акиш оплетает его телом, обхватывает ногами бедра и запускает пальцы в жёсткие от иномирной пустоты волосы. Его не пугает иссечённое шрамами лицо и отсутствие одного глаза. Иногда Фарго думает, что он всего лишь забавная зверушка, по странной прихоти пригретая одним из сынов правителя Бирюзового берега. Потому что иначе ему трудно объяснить эту связь простого посыльного и особы царской крови. Иногда он утешает себя тем, что его допускают в эти комнаты, затканные песчаным шёлком, в которых всегда поют ветра, потому что он хорошо «трахается». И тогда Акиш смеётся, а голове у Фарго летят чайки, задевая крыльями пенящиеся волны, рассыпая брызги, чей солёный вкус ощущается на губах. В этом Мире не нуждались в грубости плотского совокупления, они сливались иначе. — Я жду, — напоминает о себе Акиш, вырывая Фарго из размышлений щекотливым запахом лаванды. — Это всегда острая боль. К ней невозможно привыкнуть, даже зная, что тебя ждёт, — начинает рассказ Фарго. — Это как будто сдирают кожу по кусочкам. — Поэтому ты носишь маску? — Да, это слабая, но защита. Мне её сделали в Мире Пяти Лун. Там нечем дышать, очень холодно и дует ветер сверху вниз. Он не сильный, но выдувает жизнь и тепло, хочется присесть, прикрыть рукам голову, спрятаться. Акиш показывает ему поросшую ледяными кристаллами пустыню, приносит на мгновение в его мысли и тело холод, от которого немеют губы и сводит болью все мышцы. — Так? — шепчет в ухо и смотрит, улыбаясь глазами. — Да, — ёжится Фарго, — только хуже. Это ветер Пустоты. — А как ты понимаешь, где тебе надо выйти? Ты идёшь вниз или вверх? — Я не двигаюсь, а думаю о том месте, куда надо попасть. Двигается сама Лестница, это тоже очень неприятно. Кажется, что ты сейчас упадёшь, очень кружится голова. А потом, будто кто-то толкает в спину или дёргает за руку, значит вот здесь нужно сойти. — И куда ты выходишь? Как это выглядит? Дверь? Акиш приникает всем телом, обволакивает собой, не оставляя между ними ни крупицы воздуха, и Фарго слышит, как бьются их сердца. Сначала каждое само по себе, а потом, подстроившись друг под друга, они начинают разгоняться всё быстрее и быстрее. Кровь приливает вниз, вздымая окаменевший член. И Фарго в очередной раз испытывает мучительное чувство стыда за своё тело. Он бы хотел, чтобы Акиш дотронулся до него там, где мучительное желание пульсирует собранное в одном месте, чтобы его тонкие, вечно улыбающиеся губы обняли жарким кольцом тоскующую плоть, а глаза, что каждый раз выискивают все тайны в его голове, закрылись от взаимного блаженства. Но так никогда не будет, будет по-другому, в сто раз лучше, ярче и оглушительнее. Больнее. Акиш дует ему в шею, и они падают в самое сердце шторма, они сами буря и стихия. Они гром и молнии, порождённые живущей внутри страстью, они смерч, развернувший гибельную воронку. Они вой и ярость ветра. Молния бьёт в темя, врезается в позвоночник и разветвляется, растекаясь по каждому суставу и артерии жёлто-голубым пламенем, взрывая, убивая и возрождая вновь. Фарго жадно хватает воздух ртом, стараясь скорее прийти в себя и ощутить, что тело снова послушно ему. Буря неспешно уходит в даль, но он ещё слышит раскаты грома и вздрагивает, содрогаясь, отзываясь на рокот. Он никогда к этому не привыкнет, ему кажется, что это его убивает, разрушая волю, но и жить без этого не может. Он проверял. Акиш протянул ему полотенце, Фарго знал как тому неприятно видеть и обонять семя, выплеснутое на живот. Акиш никогда этого не говорил, не выказывал брезгливость ни взглядом, ни жестом, но Фарго иногда ловил обрывки картинок, выхваченные, не до конца разорванной ментальной связью. — Не засыпай! — Акиш хлопает в ладоши, и в голове Фарго многоголосый колокольный звон начинает перекличку. — Ты не ответил. — Прекрати! — Фарго зажимает уши, зная, что это бесполезно. — Ты каждый раз меня спрашиваешь про Лестницу, то одно, то другое. Я сто раз рассказывал про это. Что ты на самом деле хочешь знать? Акиш опять улыбается, посылая образ затканного травами поля, запах мёда, мяты, сосны — всего того, о чем Акиш не имеет никакого понятия. Он никогда не видел этих растений, в его Мире их нет. Всё это он достал из памяти Фарго, заглянул в самые дальние уголки, в тот момент, когда тот был открыт и уязвим. Ответа не будет, он сейчас уйдёт, а комнату наводнят тихие и не заметные, как тени, слуги, похожие на юрких ящериц. Постель перестелют, гостю будут предложены свежие одежды и еда, или наоборот принесут его поношенный дорожный костюм посыльного. И это будет значить что Акиш-ам-Таи-Най шестой сын правящего Бирюзовым Берегом Маттаба Дакиш-ен-Таи-Най не желает больше его видеть сегодня. — Правда ли то, что на Веер нельзя ступить с плохими мыслями и злым замыслом? — Нет,— Фарго сел, подбирая ноги под себя. — Мысли и слова посыльного не имеют значения, поэтому мы ругаемся, преодолевая страх. Акиш ловит на длиннопалую ладонь шаловливый ветер, играющий занавесями, сворачивает воздух в клубок и кидает в Фарго. — Не оскорбляй мой слух бранью. Послушный приказу ветер пеленает Фарго в текучий шёлк, забивает рот пылью и скидывает с высокого ложа на прощанье, заголив беззащитный зад. Выпутываться приходиться долго, назойливый шёлк тоже послушно исполняет приказы своего повелителя, то спелёнывая ноги, то руки, не давая воли. Всё-таки высокородный слух был несколько раз оскорблён парочкой крепких выражений, и Фарго в ответ получает внос вонь трясин и трубный рёв мохноногих Снаки, вышедших на охоту. — Опасность может быть только в самом письме, в его содержании. За чёрные слова пишущего, на Лестнице отвечает гонец. Но нас мало, поэтому уже давно никто не пишет такого, за что можно навлечь гнев. — Ты там потерял глаз? Акиш опускается рядом на колени и, чуть касаясь, обводит пустую глазницу пальцами, а Фарго видит прозрачную воду тёмно-зелёного цвета в маленьком озерце, зажатым среди высоких пурпурных стволов и думает, что его глаза совсем другие. — Я смотрю внутрь, а не на то, что снаружи. Что было в том письме, что Веер лишил тебя ока? — Сын не пришёл на зов матери о помощи. — Ты знал о чём это письмо, когда брал заказ? — Это условие нашей работ. Разве отец тебе не рассказывал? Акиш отворачивается, пряча глаза, но Фарго ловит размытый образ большого зала и сурового мужчины в богатом одеянии. И этот кто-то совсем не похож на его Акиша, разве только кожа такого же глубокого чёрного цвета, как небо, когда на него не восходит ни одно из светил. — Маттаб говорит только с наследником и вторым сыном. Поэтому ты расскажи мне. — Когда-то все могли свободно ходить по Лестнице или Вееру, как говоришь ты, куда захотят. Так было очень недолго, до тех пор, пока живущие на самом краю Друзы не захотели переселиться в Мир Аюнов, потому что их Мир стал больше непригоден для жизни. — Что стало с Друзами? — Аюны не пустили их в свой Мир, многие погибли, и тогда Лестница породила ещё одну ступень, дав приют бездомным, и выпустила Тьму, уничтожив Мир Аюнов. Ты же знаешь, что с каждым днём Тьма подходит всё ближе? — Мы называем это Гибель, — кивает Акиш, расстилая перед внутренним взором Фарго пузырящуюся вонючую топь. — Но Веер Миров непостижимо огромен, и она ещё не скоро уничтожит мой дом. — Это будет даже ещё не при твоих пра-пра-правнуках, — улыбается в ответ Фарго, пряча за каменной стеной то, что он видел: Тьма всё ближе. — И больше нельзя свободно ходить никому кроме посыльных и торговцев. Так многие остались запертыми в чужих Мирах. — Ты можешь отказаться и не брать письмо, если знаешь, что поплатишься за него? — Акиш обнимает ноги руками, упирается подбородком в колени и застывает, превращаясь в точёную дорогую статую. — Никто не отказывает в просьбе передать весть, такое правило. Говорят, за это тоже наказывают и никто не хочет проверять. Но наказания можно избежать, Лестница карает не сразу, а только тогда, когда ты выходишь на ступени со следующим посланием. Если больше не выйдешь — избежишь кары. Правда, останешься, где придётся. — Значит, ты отнесёшь моё письмо. Ты знаешь Пехрхан? — Что ты хочешь оттуда? — Фарго чувствует, как от дурного предчувствия сводит мурашками кожу на затылке и спине. Акиш подходи близко-близко, тянет его за руку, помогая встать и прикрывает уцелевший глаз Фарго ладонью. — А теперь смотри. У ног молодого правителя семь тел, два юноши, три совсем ещё мальчики и одно почти ровесника юного Дакиш-ен Таи-Най. Он принимает парадные одеяния, вступает в должность Маттаба Бирюзового Берега, берет изукрашенный бирюзой скипетр — символ власти и передаёт его брату, который сменит правителя, если с ним что-то случится, а его сыновья еще не войдут в пору принятия решений. Фарго слышит плач матерей за парадными занавесями, назойливый чад благовоний, сизым дымом повисший в воздухе, не может перебить запах мёртвых тел, страха и отчаяния. — Мой отец умирает, — голос Акиша, взрывает в мозгу все плотины, рушит стены и подсовывает те видения, которых Фарго предпочел бы не видеть никогда. Горло режет тонкой струной невидимой удавки, сминая мышцы и связки. — Мой старший брат примет власть, а следующий за ним скипетр. Все остальные умрут. Принеси мне Проклятье Пехрхан и оставайся со мной. Навсегда.