И никто не умер (из цикла "Игра теней" - 8)

Как всё хорошее, лето тоже заканчивается. В Туссенте, где ведьмаки и Лютик проторчали почти до начала октября, осень не чувствовалась так остро, как в Темерии, куда они прибывают в канун Саовины. Небеса над окрестностями Марибора затянуты низкими серыми тучами, накрапывает дождь, дороги развезло, и настроение Лютика падает с каждой милей, приближавшей их к городу. Он накидывает капюшон шерстяного плаща, тоскливо смотрит в небеса и бурчит: — Я как подумаю о том, что встречу зиму в вашем клятом Каэр Морхене, у меня заранее начинается насморк. Почему мы не можем остаться в Новиграде или, на худой конец, в Вызиме? А то и в Туссенте остались бы, всяко теплее… — Потому что это традиция, — пожимает плечами Ламберт. — И мы не можем оставить Весемира одного. — С ним будут Эскель и Койон. — А вдруг им тоже взбредёт в голову задержаться до весны где угодно, только не в Каэр Морхене? — говорит Геральт. — Нет, Лютик, можешь ныть сколько угодно, но мы вернёмся в Твердыню. Нам есть чем там заняться. — Вам — есть, — сварливо отзывается Лютик, поплотнее запахиваясь в плащ. — А обо мне, как обычно, никто не подумал. — Ты можешь остаться в Новиграде или Оксенфурте, — вдруг предлагает Ламберт. — Перезимовать там, а весной подхватим тебя на тракте. Лютик сначала думает, что ослышался. Потом охреневает настолько, что натягивает поводья лошади, резко останавливаясь. — Ты предлагаешь нам… расстаться? — медленно уточняет он, недоверчиво глядя в спокойные жёлтые глаза Ламберта. А потом с надеждой переводит взгляд на Геральта, безмолвно умоляя его вразумить приятеля. Но Геральт молчит. — Не драматизируй, — мягко говорит Ламберт. — Я просто подумал, что в большом городе тебе будет легче пережить зиму. В Новиграде всяко развлечений больше, чем в Каэр Морхене, да и деньжат подзаработаешь до весны. А весной… — Да-да, я понял, — раздражённо отзывается Лютик. — Мы встретимся, и всё вернётся на круги своя. — Он мрачно смотрит на ведьмаков. — Отличная идея, господа. Только вы как-то не учли, что я не вещь, которую можно просто задвинуть с глаз долой и достать, когда она снова станет нужна. И то, что у меня может быть своё мнение на этот счёт, а также, блять, чувства, которые я не могу засунуть себе в задницу, вы тоже не учли. — Мы знаем, что ты будешь скучать. Мы тоже, — помолчав, говорит Ламберт. — Да, Геральт? — Ох, да ладно?! — взрывается Лютик. — Скучать они будут, скажите на милость! Вы можете отсосать друг у друга, если станет совсем невмоготу, и помянуть меня добрым словом, а я, блять? Я должен дрочить на свои воспоминания? Рисовать чёрточки на стене, каждый день — по одной, пока стена не кончится? Или, может быть, нажираться каждый вечер в кабаках и плакаться первым встречным на жизнь, пока вы там срётесь с Весемиром или пытаетесь убить друг друга на тренировке? Знаете, что, — он зло смотрит на Геральта и Ламберта, — ваша идея, конечно, хороша, но позвольте мне самому решить, где провести эту зиму. — Да пожалуйста, — Ламберт пожимает плечами. — Мы только предложили. — Ты предложил, — ледяным тоном уточняет Лютик. — От Геральта я что-то ни слова не услышал. — М? — Геральт словно выпадает из задумчивости. — Прости, Лютик, я… В общем, я согласен с Ламбертом, что в Новиграде будет веселее, но решать, конечно, тебе. — Пресвятая жопа Мелитэле, почему вы такие мудаки? — стонет Лютик, потрясая кулаками в плачущие дождём небеса. — Как вам вообще пришла в голову такая блестящая идея? Неужели я настолько вам безразличен, что вы готовы пережить эту блядскую зиму без меня? — Лютик, — Геральт подъезжает ближе, касается закаменевшего плеча барда. — Ты неправ. Мы только хотели… как лучше тебе. В Каэр Морхене ты сможешь только пить, трахаться, писать стихи и учиться драться на палках, а в Новиграде… — Пожалуй, ты перечислил достаточно, — ледяным тоном обрывает его Лютик, — чтобы я всерьёз задумался, так уж ли я прав, что отказываюсь от такого щедрого предложения. Действительно, в Новиграде мне будет веселее. Никаких драк на палках, во всяком случае. Остальное — по настроению. Темерская лимонная вместо кислого эля, провонявшие бухлом и дерьмом кабаки вместо обеденной залы, шлюхи вместо вас. Не зимовка, а мечта. Его душат злые слёзы, но он понимает, что не должен показывать свою слабость. Пусть утрутся. Пусть почувствуют себя виноватыми, станут уговаривать, раскаиваться, может, в любви, наконец, признаются, ублюдки бесчувственные… Он отмахивается от попыток Геральта возразить, отъезжает подальше и пришпоривает лошадь. В лицо бьёт колкий холодный дождь, капюшон падает с головы, и ветер треплет его волосы, но Лютику наплевать. Он чувствует себя несчастным и ненужным. И когда ведьмаки догоняют его у ворот Марибора, Лютик отворачивается, не желая ни слушать, ни продолжать общение. Впрочем, с ним и так никто не разговаривает. В корчме «Совиный глаз» Лютик, опередив ведьмаков, которые задержались на конюшне, снимает себе отдельную комнату. Не дожидаясь, пока вернутся эти двое, он забирает свою сумку и идёт наверх, шваркает дверью, поворачивает ключ и садится на скрипучую кровать, мрачно уставившись в стену. И ждёт, что хоть кто-то из ведьмаков явится, чтобы загладить вину. Они действительно приходят, но только ради того, чтобы сообщить Лютику, что в резиденции местного торговца пряностями завелась неведомая хуйня, и им пообещали девятьсот темерских оренов за то, чтобы её убить. Раньше Лютик увязался бы за ними, выспрашивая по дороге, что это за тварь, но сейчас он тупо смотрит на ведьмаков и говорит: — Хорошо. А потом говорит: — Если вы вернётесь и меня здесь не будет, значит, моя зимовка без вас уже началась. — Лютик, — укоризненно смотрит на него Ламберт. — Ну прекращай уже. — Идём, — торопит его Геральт. — Заказчик ждёт. — Идите, — мстительно поджав губы, цедит Лютик. — Без вас, поди, не начнут. — Дождись нас, — Геральт улыбается ему, и у барда на секунду замирает сердце — настолько он красив. И бесконечно дорог ему, Лютику. Только вот по-настоящему ни Ламберт, ни Геральт его не ценят, потому что иначе не предлагали бы ему остаться в Новиграде. Эта мысль бесит и убивает, и хочется исчезнуть куда подальше, чтобы доказать самому себе, что он справится и без них. Пойдёт учиться, может быть, по вечерам станет петь по корчмам, заведёт себе богатую любовницу, втайне от которой будет развлекаться со шлюхами… Словом, вернётся в то время, когда знать не знал Геральта из Ривии, с которого всё началось. Когда ведьмаки уходят, Лютик ещё какое-то время сидит в задумчивости, а потом, стряхнув оцепенение, встаёт. Задержавшись у зеркала, проводит рукой по волосам, снимает невидимую пылинку с плеча и, улыбнувшись своему отражению, выскальзывает за дверь. Марибор, конечно, не Вызима, но тоже вполне живой. Горожане одеты просто, но чисто, на улицах почти не видно пьяных и шлюх, никто не орёт песни и не мочится по углам. Но Лютик в своём щегольском туссентском наряде, прикупленном по случаю свадьбы во Флорене, смотрится на фоне мариборцев, как канарейка среди воробьёв. Пока он разгуливает по улицам, на него смотрят. В целом дружелюбно, но встречаются и те, кто провожает его взглядами, полными недоверия к чужаку. Лютику, впрочем, плевать. Он бесцельно шляется по Марибору, размышляя, не стоит ли вернуться в «Совиный глаз», собрать вещи, оседлать лошадь и свалить из этого города, не дожидаясь возвращения ведьмаков. В конце концов, они сами того хотели. Придумали тупой предлог, чтобы избавиться от него на зиму, не извинились, решили, что Лютик в очередной раз побесится и сам простит. Но даже если он поедет с ними в Каэр Морхен, то уж точно не забудет шитое белыми нитками предложение бросить его в Новиграде. Может быть, они и вправду от него устали? Лютик прекрасно осознаёт, что болтлив сверх меры, любопытен и утомителен для тех, кто привык общаться преимущественно суровыми взглядами и безмолвными жестами. Даже его распрекрасная задница, умелый рот и готовность подхватить любую, даже самую извращённую игру не могут перевесить особенности его характера. Либо ведьмаки просто бесчувственные чурбаны, которые иногда проявляют человечность — и то чтобы избавиться от его нытья. Но он их любит! Любит по-настоящему, как никогда и никого не любил в жизни. И не стесняется говорить об этом — и до постели, и после, и вместо. Только вот, думает он горько, ни Ламберт, ни Геральт ни разу не сказали ему того же в ответ. Ухмылялись, целовали, трепали по волосам, отшучивались, лезли по второму разу или засыпали, не дослушав, и если раньше он с этим мирился, то теперь ему всё больше и больше хотелось услышать эти слова. Просто грёбаные три слова, что сложного? Геральт, правда, в тот памятный день, когда их души вернулись в свои тела после обмена, всё-таки проявил неслыханную нежность, но всё равно не сказал того, чего Лютик так ждал. Может быть, это наивно и по-бабски, но, чёрт подери, за два года можно было бы найти в себе силы и смелость признаться в своих чувствах к человеку, который отдавал себя целиком, лез в самое пекло и воспевал ведьмачьи подвиги так, что у слушателей мурашки по телу бежали! Но Геральт не то что слов не нашёл — а ещё и Ламберту поддакнул. От Ламберта вообще признаний ждать не стоило, но уж хоть какие-то чувства он мог проявить, жопа желтоглазая? Да даже если он поедет с ними в Каэр Морхен, то всегда будет думать о том, не выкинут ли его из крепости в один прекрасный день, отвезя в деревню под предлогом охоты и оставив его там в одиночестве. Лютик чувствует себя отвратительно — чем дальше, тем хуже. Он уже давно бредёт, не разбирая дороги, и очухивается лишь тогда, когда оказывается в каких-то трущобах. Вокруг воняет помоями, на верёвках полощется серое бельё, под ногами чавкает грязь, а местные обитатели выглядят не так чтобы дружелюбно. Хмурые женщины, пряча глаза, проходят мимо, оборванные дети бросают ему вслед камешки, а мужики провожают его нехорошими взглядами. Лютик растерянно озирается, не понимая, как сюда попал и, самое главное, как отсюда выбраться. Едва не поскользнувшись, он разворачивается и тут же понимает, что дело дрянь. Дорогу ему преграждают трое — рослые, заросшие бородами и воняющие дикой смесью перегара и жареного лука. У одного из них — шрам на половину морды, у второго — нет, как минимум, половины зубов, а третий выглядит так, словно его мать переспала с лешим. — Это что тут за цыплёночек такой? — ласково сипит тот, что со шрамом. — Откель взялся? — Поди от мамки сбежал, — скалится щербатый. — Што, парниша, богатая жисть достала до печёнок? Решил поглядеть, как простой народ поживает? Ну, милости просим… «Леший» ничего не говорит, просто поигрывает кастетом, хмуро глядя на Лютика. У барда сердце уходит в пятки. Он украдкой оглядывается, но бежать некуда, позади глухая стена. Орать тоже бесполезно — вряд ли тут найдутся желающие за него заступиться. Поэтому он решает пустить в ход своё единственное оружие — красноречие. — И вам доброго дня, господа хорошие, — лучезарно улыбается он, внутри вымерзая от липкого страха. — Я впервые в Мариборе, заблудился немного, не поможете дорогу назад найти? Я отблагодарю… — Это как же? — прищуривается щербатый. — Неужто свою мошну отдашь и сдачи не попросишь? — Разумеется, — сглотнув, отвечает Лютик. — И пива поставлю. — Да мы и сами пива купим, — ухмыляется «шрам». — Если авансом дашь. — Даст, куда денется… — тянет щербатый, обходя Лютика по кругу. — А может, ежели его потрясти хорошенько, из него ещё чего посыплется… Одет богатенько, значится, не из простых. Значится, есть кому забашлять, чтобы шкурку не попортили… Лютик холодеет, ладони покрываются липким потом. — Я простой бард, господа, — говорит он, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мой костюм — часть моего имиджа. И богатых родственников у меня нет, но зато есть… — Он замолкает и с ужасом смотрит на узкий стилет, блеснувший в опасной близости от его лица. Щербатый ухмыляется. — Бард, говоришь? А где же твоя балалайка? Што-то не похож ты на певуна, а вот на петушка — очень даже. Такой сладенький, аж слипается всё, — его глаза злобно загораются. — Слышь, ты, мазелька, давай кошелёк, если не хошь, чтоб я вот эту штуку тебе под ребро сунул. — Вы только не нервничайте, — шепчет Лютик, шаря за пазухой, но с ужасом понимает, что проклятый кошелёк, как и лютня, остался в «Совином глазе». На нервах он выскочил из корчмы, забыв обо всём, и теперь расплачивается за собственную рассеянность. Он замирает, глядя на мрачную троицу, застывшую в ожидании, а потом срывается с места, надеясь прошмыгнуть между ними и рвануть со всех ног, но не тут-то было. Ловкая подножка — и Лютик растягивается в грязи, едва успев вытянуть руки, чтобы смягчить падение. Последнее, что он помнит чётко — тёмно-зелёный осколок бутылки перед глазами и ободранные мыски сапог прямо напротив лица, а потом на него обрушивается град ударов, и он успевает только скорчиться и прикрыть голову. Как же глупо, мелькает в его голове мысль, как чертовски глупо всё получилось… блядь, только не руки… пожалуйста, только не руки… В висок прилетает точный удар, милосердно отключая сознание. И поэтому когда тяжёлый сапог наступает на его пальцы, ломая их, Лютик уже ничего не чувствует. *** Свет. Тусклый, бледный — он режет не хуже лезвия. Пробивается сквозь слипшиеся от крови ресницы, вонзается в глаза, вызывая нестерпимую боль. Болит всё. Даже волосы. Больно дышать, шевелиться и глотать слюну и кровь, но Лютик хотя бы пытается это сделать, а это значит, что он жив. Вопрос в том, надолго ли. Рук он не чувствует вообще. Будто отрезали. Лицо горит. В боку слева пылает огонь. Лютик пытается закричать, но губы склеены коркой из засохшей крови. Тело охватывает слабость, свет между ресниц меркнет, сменяясь холодной темнотой. Он понимает, что если закроет глаза, то не откроет их уже никогда. Это не входит в его планы. Впрочем, кто его спрашивает… Лютик чувствует, как из груди поднимается надсадный кашель, разрывая внутренности, и сдерживается изо всех сил. Но ничего не получается, и тело скручивает острая, всепоглощающая боль. Она усиливается, когда его поднимают и куда-то несут. Почти волоком. Над головой слышны чьи-то голоса. Он прислушивается, но не узнаёт их. Это не ведьмаки. Правильно, откуда здесь взяться ведьмакам, если они выполняют какой-то жалкий заказ за какие-то там жалкие орены… И вообще мечтают от него избавиться… Новая вспышка боли. Тело немеет, крутит, под ребром слева горит огнём. Его опускают на что-то мягкое. Жёлтый свет пробивается сквозь веки. Звук рвущейся под лезвием ножа ткани. Холод, лизнувший тело длинным сырым языком. — Боги… — говорит кто-то. — Вот это тебя отделали, парень… — Не трынди, Петер, — обрывает женский голос. — Неси воду, нож, тряпки, отвар сон-травы. Лютик пытается разлепить веки, но у него ничего не получается. Губ касается холодный край кружки, сквозь зубы льётся что-то горькое. Он пытается проглотить, но горло сжимается, не пускает. Жидкость выливается из уголков рта. — Пей, — говорит женщина настойчиво. — Не выпьешь — будешь терпеть наживую. Что терпеть, хочет спросить Лютик, но из глотки вырывается тихий хрип. — Тебя так поломали, что я удивляюсь, как в тебе ещё душа держится… Пей. Он пьёт. С трудом глотая густую горькую жижу, борясь с кашлем и тошнотой, корчась от боли во всём теле. И почти сразу же огонь, охвативший его, гаснет, и Лютик проваливается в забытье. Снова свет. Тёплый, золотой… как глаза ведьмаков. Лютик моргает, и расплывчатое тёмное пятно перед глазами обретает форму, а следом за зрением возвращаются остальные чувства. Он понимает, что лежит на кровати, укрытый худым одеялом, ему холодно, но, по крайней мере, у него ничего не болит. Сил, правда, тоже нет. Его напоили какой-то дрянью, чтобы унять боль. Ведьмаки в таких случаях пьют «ласточку». Может быть, это была «ласточка»? Тёмный силуэт у кровати качает головой. Лба касается что-то прохладное. — Очухался, — говорит женщина. — Не ожидала… Лютик, наконец, разлепляет ссохшиеся губы. — Где… я? — хрипит он чужим голосом. — Кто ты? — В Мариборе, — любезно сообщает женщина. — Меня зовут Тильда, я травница. Тебе повезло, что мой супруг тебя вовремя нашёл. Ещё чуть-чуть, и ты бы истёк кровью. — Что… со мной? — язык ворочается во рту с трудом, будто чужой. — Предполагаю, что тебя отметелили почём зря, поломали пальцы на руках, пырнули в левый бок, раздели до подштанников и бросили помирать. Обычное дело здесь, в Помойном ведре… так мы называем это место. Мой муж плотничает на набережной тут, неподалёку, домой как раз шёл и… Лютик не слушает. Он вообще ничего не слышит, потому что в ушах бьются страшные слова, которые женщина бросила вскользь. Пальцы. Блядь. Его пальцы. Он пытается поднять руки, но они не слушаются. Губы трясутся. — Пальцы… — хрипит он. — Они… с… сломаны? — Ну да, — говорит Тильда. — Эти ублюдки хорошо потоптались. Но ты не переживай, я собрала, как могла, сделала припарку из крушины и чемерицы, чтобы кости срослись поскорее, и в лубки. С ножом и вилкой управишься, когда заживёт. — С… ножом и… и… — Эй, ты чего? — Тильда озабоченно нагибается к его лицу, а он дрожит, и в глазах вскипают слёзы. — Больно что ли? Да не должно вроде… — Я бард… — хрипит Лютик. — У меня… лютня. Тильда смотрит на него долго, потом вздыхает. — Ясно, — говорит она. — Ну… придётся тебе какой другой инструмент освоить. Шарманку, может, или бубенчики какие… Прости, мальчик, но я сделала всё, что смогла. Да и руки — не самое главное. У тебя дырка в боку такая, что у меня палец пролезет, и если начнётся заражение, то на лютне ты играть сможешь, но разве что на пиру богов. Поэтому молись, чтобы мои травы справились. Зачем, думает Лютик. Зачем это всё, если его руки теперь — бесполезны? Может, просто отвернуться к стенке, закрыть рот и глаза и сдохнуть, чтобы не ждать того момента, когда срастутся кости и пальцы превратятся в бессмысленные корявые обрубки? Он плачет, а женщина гладит его по голове и бормочет, бормочет какую-то чушь, а потом поит его горькой жижей, и снова наступает ночь. *** Когда он приходит в себя, боль ворочается в его теле как сонный зверь. В левом боку лениво царапают когти. Лютик приподнимает голову, морщась от колотья в висках, и охает, когда коготь впивается особенно сильно. Он голый. Бёдра прикрыты одеялом, талию охватывает тугая повязка, на которой слева расплывается багровое пятно. Грудь покрыта синяками. Руки… руки перевязаны — пальцы проложены тонкими дощечками, обмотанными бинтами. Они тяжёлые и неподвижные, как колоды. Лютик пытается пошевелить ими, но кисти пронзает боль, и он оставляет это дело. Его тошнит. Голова идёт кругом, тело дрожит от слабости. Ужасно хочется пить. Лютик оглядывает комнату. Маленькое помещение, бедная обстановка, но чисто и пахнет травами, пучки которых развешаны под потолком и по стенам. На столе у кровати — кувшин с водой, но Лютик, по понятным причинам, дотянуться и взять его не способен. — Эй, — тихо говорит он, и горло саднит, как от простуды. — Есть кто? Тильда? Тихо скрипит дверь. В комнату заходит травница. Он, наконец, может разглядеть её как следует: молодая, темноволосая, с худым бледным лицом и чёрными глазами. Она подходит к кровати, берёт кувшин, наливает в кружку воды и подносит её к губам Лютика. Он пьёт, проливая капли на грудь, и благодарно кивает. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Тильда. — Болит? — Болит, — кивает он. — Здесь… в боку. И голова… немного. Она хмурится. — По башке тебе тоже хорошо настучали, но черепушка цела. А вот дырка в боку… Если в ближайшие два дня не начнётся лихорадка, считай, тебе повезло. Кстати, как звать тебя? — Лютик. — Что за имя такое? — удивляется Тильда. — Ах да, ты же бард… — Она заботливо натягивает одеяло повыше. — Что же ты делаешь тут, в Мариборе? Явно ведь впервые здесь, да? Иначе не попёрся бы в Помойное ведро. — Я тут… — Он облизывает губы и чувствует на языке вкус крови. — Я приехал сюда с… Она доброжелательно смотрит на него, ждёт. — Я приехал сюда… один, — наконец, отвечает Лютик. — На самом деле, я направляюсь в Новиград. Из Туссента. — Занесло тебя, — Тильда качает головой и поправляет его подушку. — А чего в Туссенте не остался? Зима на носу, а там потеплее, чем в Темерии, да и народ поприличней. — Хотел… — криво улыбается Лютик, откидываясь назад и морщась от боли. — Да решил, что в Новиграде развлечений больше… — Дурная голова ногам покоя не даёт, — вздыхает Тильда. — Ты ещё до Новиграда не доехал, а уже отхватил. Развлёкся? — Развлёкся… — Пока ты спал, я посмотрела, что у тебя с руками. Всё не так плохо, как я думала. Кости срастаются, мои травы работают. Скоро сниму лубки, будешь пробовать шевелить пальцами, сгибать, разгибать, в носу ковырять заново учиться… — Она шутит, желая подбодрить Лютика, но его охватывает отчаяние. Единственное, что ему хочется — это чтобы травница ушла, оставив его наедине с его горем. И когда она, напоив его очередной дрянью, покидает комнату, Лютик беззвучно кричит, глядя на свои бесполезные перевязанные руки.