И никто не умер (из цикла "Игра теней" - 8)

На следующее утро он просыпается от холода. Его бьёт жестокий озноб, тело сотрясается под двумя одеялами, нутро рвёт от боли. Сквозь пелену горячечного морока он видит озабоченное лицо Тильды. Чувствует мягкие прикосновения её рук. Снова глотает какую-то жидкость с привкусом трав, но она не приносит облегчения. Чернота накатывает волнами, каждая из которых может оказаться последней, бок полыхает так, словно в него воткнули раскалённый гвоздь. Его тошнит. Комната плывёт и раскачивается, как пьяный баркас. Лютик ныряет во тьму. Ему снятся ведьмаки. Он висит над бездной, зовёт их по имени, и они оборачиваются на его голос. Бегут к нему, ловят за руки в тот момент, когда он срывается в пропасть. Выдёргивают из пустоты, обнимают так крепко, что трещат кости, что-то шепчут, не разобрать, что. Может быть, кроют его последними словами. Или признаются в любви. Хотя последнее маловероятно. А потом они исчезают, и приходят чудовища. Они жрут Лютика живьём. Он мечется, пытаясь освободиться, кричит и задыхается, когда их когти впиваются в плоть. Он снова зовёт Геральта и Ламберта, но их нет. Они всегда там, где нужны больше всего, но сейчас — нет. А потом он слышит их голоса — глухо, как будто сквозь толщу воды. И тьма расступается. Его трясёт от холода, постель под ним мокра от пота, в боку кто-то ковыряется ржавым гвоздём, и срывающийся голос Геральта шепчет: «Лютик… Лютик, блять, ты не вздумай помирать, слышишь?» И Ламберт вторит ему — со страхом, который так непривычно звучит в его голосе: «Лютик, сука, держись, держись, пожалуйста, ещё немного, ещё совсем чуть-чуть…» Он слушает эти голоса и улыбается. Впервые ему снится такой хороший сон, в котором ведьмаки — не эгоистичные ублюдки, а вполне себе способные на сочувствие. А потом Лютик вдруг понимает, что это не сон. Что Геральт и Ламберт действительно здесь, возле его кровати, чуть ли не на коленях — касаются его так осторожно, словно он сделан из хрусталя. И Тильда рядом, с дымящимся кубком в руках. И ещё какая-то женщина, рыжая, как огонь, которая бесцеремонно отталкивает ведьмаков и склоняется над ним, внимательно глядя на Лютика зелёными глазами. — Ты кто? — спрашивает он. — Трисс, — отвечает она. — Рот закрой. Её пальцы порхают по его телу. От них льётся тепло. И свет. Такой… зеленоватый, как отблеск солнца в подёрнутом ряской пруду. Первой уходит боль, терзавшая бок, потом утихает стук в голове. Лютик чувствует прилив сил и порывается встать, но Трисс решительным жестом укладывает его обратно. — Лежи, — говорит она. — Ещё не всё. — Руки… — шепчет Лютик, кривясь. — Руки, — соглашается Трисс и бросает быстрый взгляд на Геральта и Ламберта. Лютик тоже смотрит на них и не верит своим глазам. Потому что на их лицах написана смесь такого отчаяния и такой надежды, что хочется плакать и смеяться одновременно. Он никогда не видел ничего подобного. Каменные физиономии, мрачные золотые глаза — и такое растерянное, жалкое, совершенно человеческое выражение. Трисс осторожно берёт в руки ладони Лютика, закованные в лубки, и начинает разматывать бинты. Кивает Тильде, и та подносит к его губам кубок, поит отваром, который остро пахнет мятой и лимоном. Лютику даже нравится. Он старается не смотреть туда, где порхают тонкие пальцы Трисс, где покалывает и щиплет, ноют и зудят израненная плоть и переломанные кости. Они срастаются, но это уже неважно, потому что он никогда не сможет играть. Разве что на шарманке. А что, думает Лютик, тоже вариант… Можно ещё глаз выбить, чтобы пожалобнее смотреться, одноглазым калекам подают охотнее… Трисс отпускает его руки, и они ложатся на одеяло. Лютик решает не смотреть, закрывает глаза и отворачивается для верности. Но тут же чувствует странное — будто кто-то берёт его ладонь и прикасается к ней губами. К каждому пальцу, которые покалывает, будто мелкими иголочками. Обжигая горячим дыханием. Так… приятно. Лютик открывает глаза. — Геральт, — говорит он. — Ты сбрендил? — Тебе больно? — пугается ведьмак. — Нет. Но я что-то не припомню, чтобы ты целовал мне руки, — слабо улыбается Лютик. — Даже после того, как я играл тебе лучшие свои баллады. По скулам Геральта прокатываются желваки, между бровями появляется глубокая складка. Лютик переводит туманный взгляд на Ламберта, который осторожно поглаживает другую ладонь. — И ты туда же, — почти весело говорит он. — Вы сговорились, да? Они смотрят на него, как на поехавшего крышей идиота. Такие… красивые в своей немыслимой, незнакомой нежности. В их глазах Лютик видит страх — самый настоящий, неприкрытый, который они вроде бы не должны испытывать, однако он есть — и ни с чем его не спутаешь. Он вынимает руки из их ладоней и подносит к лицу. Хмурясь, смотрит на пальцы, осторожно сгибает и пробует пошевелить ими. Получается. Получается даже лучше, чем он рассчитывал. Трисс говорит: — Может быть, не сразу, но ты сможешь играть. — Твоя лютня в порядке, — добавляет Геральт. — Она в корчме. Лютик недоверчиво смотрит на Трисс. Потом снова переводит взгляд на свои пальцы и замечает тонкое, еле видное зеленоватое свечение, обволакивающее кожу. Искорки боли то вспыхивают, то угасают, но это не идёт ни в какое сравнение с теми муками, которые он испытывал раньше. Он поворачивает левую кисть и ставит пальцы на призрачный гриф. Правой перебирает невидимые струны. Они звучат в его голове, и Лютику кажется, что остальные тоже слышат эту мелодию. Он закрывает глаза. Его голос слаб и совершенно не похож на прежний, но это не мешает ему звучать ровно так, как нужно. — Спой о том, как внезапно все трое сходили с ума, Как тонула ведьмачья тоска в неприличном куплете, — Лютик улыбается, слыша торопливые шаги уходящей Тильды, которая поняла, что это слишком интимно. — А в глазах золотых загоралась и гасла зима, Чтобы жаром умноженной страсти напомнить о лете. В пальцах разгорается огонь, но он не причиняет боли. Невидимые струны дрожат, мелодия становится звонче. Лютик открывает глаза и смотрит на Трисс, которая стоит поодаль с загадочной улыбкой. И благодарно кивает ей. — Слышишь музыку сладостной боли и медленных ласк, Так исполни сейчас всем собою, мучительной жаждой, Ты — другая судьба, что для этих волков не сбылась, Но, как стон в поцелуй, зазвучала призывно однажды. Ведьмаки слушают, так и не встав с колен, застыв по обе стороны кровати. И Ламберт вдруг опускает голову на сплетённые руки, утыкается лбом в сбитые костяшки и его плечи еле заметно вздрагивают. А Геральт просто смотрит на Лютика — жадно и нежно, и, наверное, впервые действительно выглядит очарованным. То ли пением Лютика, то ли им самим, а, может быть, всем вместе. — Не давай заглушить её крикам и лязгу мечей, Сохрани на струне замирающей нежною дрожью, Ведь пока ты поёшь посреди хоровода теней — Будет плакать беда и ни с кем приключиться не сможет. На последней ноте голос Лютика начинает дрожать. Музыка смолкает. Трисс отворачивается и украдкой смахивает влагу со щёк. — Концерт окончен, — улыбается Лютик и падает в подушку, чувствуя, как наваливается усталость. — Спасибо тебе, чародейка. — Их благодари, — Трисс кивает на ведьмаков, и те словно приходят в себя. — Это они искали тебя по всему Марибору, вынюхивали следы, как волки, а потом позвали меня… кстати, хорошо, что я была в городе, и Геральт знает, где я живу. Я могу только позавидовать тебе, Лютик, потому что таких верных и любящих тебя спутников ещё поискать. Даже удивительно, — она усмехается. — Я всегда считала, что ведьмаки не способны на глубокие чувства. Особенно Ламберт, кстати. Тебя эльфы подменили, признавайся? Ламберт что-то бурчит и дёргает плечом. Трисс смеётся. — Ладно, не злись. Мне пора, — она отступает на шаг, делает жест, и в воздухе начинает разгораться пульсирующее сияние портала. — Дня три постельного режима, Лютик, снадобья от Тильды — и ты будешь как новенький. И больше не попадайся так глупо, держись ведьмаков. Я не смогу тебя штопать каждый раз, когда ты будешь влипать в неприятности. А вы, — она смотрит на Геральта и Ламберта, — берегите его. Вы знаете, почему. — Спасибо, Трисс, — хрипло говорит Геральт. — Никогда не забуду то, что ты для него сделала. — Я сделала это для всех вас, — улыбается рыжеволосая чародейка и, взмахнув рукой, исчезает в портале. — Так, — Ламберт встряхивает головой, и его лицо обретает прежнее мрачное выражение — да так быстро, что Лютик не выдерживает и ухмыляется. — Раз уж ты способен петь, значит, память тебе не отшибли. Как они выглядели? — Ты принесёшь мне их головы? — фыркает Лютик и осекается, когда видит абсолютно серьёзные глаза ведьмаков. — Эй, не уподобляйтесь котам, таскающим мышей своим хозяевам. Мне не нужны трофеи. — Лютик, — мрачно говорит Геральт, вставая. — Тебя чуть не убили. Мы, блять, думали, что всё. — Перепугались до смерти, — бурчит Ламберт. — Решили, что потеряли тебя. — Говори давай, как они выглядели. Хоть какие-то приметы запомнил? Имена? — Один щербатый, второй со шрамом через всю морду, третий похож на лешего, — Лютик криво улыбается. — Да тут половина местного населения подходит под это описание, как вы их найдёте? — Не волнуйся, — Геральт и Ламберт переглядываются, и в их золотых глазах вспыхивает нехорошее пламя. — Найдём. По запаху. — Поспи, — добавляет Ламберт. — Тильда о тебе позаботится. Они выходят, гремя мечами, и Лютик смотрит им вслед. А потом откидывается на подушки, смотрит на свои руки и начинает ржать, сотрясаясь всем телом. Скрученный, намертво завязанный узел внутри распускается, высвобождая поток эмоций — и первым выплёскивается осознание того, что все они — полные дураки. Включая его самого. Ведьмаки не умеют разговаривать, а он, Лютик, не может держать свой характер в узде — заводится от малейшей херни и накручивает сам себя так, что распутывают потом все. Ну что ему стоило снисходительно поржать, когда Ламберт предложил ему остаться в Новиграде, и сказать, что просто так им не удастся от него избавиться? Нет же, взбесился, влип в дерьмо, чуть не помер, едва не потерял пальцы, а всё из-за того, что ведьмаки патологически не способны выразить свои чувства, кроме как корявыми метафорами. Он кусает губы, сдерживая хохот, рвущийся наружу искристым потоком, и вошедшая Тильда удивлённо поднимает брови. — Ничего себе, быстро ты оклемался, — говорит она, ставя на стол очередную кружку с варевом. — Спасибо чародейке. — И тебе, — улыбается Лютик. — Ой, да брось… — Ты продержала меня до прихода Трисс. Тильда качает головой. — Нет, сначала явились эти ведьмаки, — говорит она. — Страшные, вздрюченные по самое не могу, я думала, разнесут мне хибару в клочья. Ты в жару метался, бредил, так тёмный этот сидел с тобой и глаз с тебя не спускал, а беловолосый помчался за чародейкой. Честно говоря, я впервые вижу, чтобы за кого-то так впрягались. Ты не видел, а я видела, как они на тебя смотрели. Как боялись за тебя — до смерти просто. Я думала, ведьмаки — это мутанты какие-то, которые вообще страха не знают, а вот поди ж ты… Я даже не спросила, как они нашли тебя. — О, эти могут, — улыбается Лютик. — Кстати, — прищуривается Тильда. — Ты вроде как говорил, что приехал в Марибор один. Зачем соврал-то? Я б их быстрее нашла… — Да так, — Лютик краснеет и сердито отворачивается. — Дурак был… — Ну-ну, — Тильда пытливо смотрит на него, поправляет одеяло и протягивает кружку. — Надеюсь, теперь от твоей дурости мало что осталось. Пей и спи, тебе нужно набираться сил. Не волнуйся, я позабочусь, чтобы твои ведьмаки с голоду не померли, пока ты в себя приходишь, — она забирает пустую кружку, идёт к двери и оборачивается: — И поверь мудрой женщине: что бы там между вами ни произошло, вы всегда будете повязаны друг с другом. Теперь я вижу это ясно, как день. А уж крепкая ли это дружба, братские чувства или… любовь, — она усмехается, — решайте сами. Как ни назови, суть от этого не изменится. — Они никогда мне в этом не признаются, — фыркает Лютик. — Они уже тебе в этом признались, много раз, — говорит Тильда. — Знаешь, что сказал этот беловолосый, когда трясся над тобой, умирающим? — Что? — замирает Лютик, но травница только усмехается и выходит за дверь, прикрыв её за собой. *** К вечеру того же дня ведьмаки возвращаются. Лютик не спрашивает ни о чём, но по глазам видит — охота удалась. Травница, хмыкнув, забирает в стирку их окровавленные куртки и перчатки и отмахивается от монет, которые ей пытается сунуть Ламберт. — Вам нужнее будут, — говорит она. — Скоро холода придут, а бард ещё слишком слаб, чтобы одолеть путь до Новиграда на лошади. Советую вам прикупить какую-нибудь повозку да тёплую одежду. Снадобий в дорогу я вам дам, проследите, чтобы пил. — Эй! — возмущается Лютик. — Я вообще-то не дитё несмышлёное! — Да что ты говоришь? — ухмыляется Тильда и уходит. Геральт подходит к кровати и достаёт из-за спины лютню. — Вот, — говорит он. — Забрали из корчмы. Вещи твои тоже. И лошадь. Лютик обрадованно берёт в руки инструмент, но держит его на отлёте, словно боится прикоснуться к струнам. Ему не хочется, чтобы кто-то стал свидетелем его позора, если у него ничего не выйдет. — Ты чего? — хмурится Ламберт. — Давай, тебе пальцы надо разрабатывать. Трисс сказала… — Я слышал, что сказала Трисс, — обрывает его Лютик, глядя на резную деку. — Мне нужно время. Я пока… не готов. — Как скажешь, — покладисто соглашается Геральт. Он подходит ближе, садится на край кровати и несмело кладёт горячую ладонь на запястье Лютика. Ламберт с другой стороны накрывает вторую руку. Лютик пялится на них, как заворожённый. Что-то изменилось… да всё изменилось, чёрт подери, они никогда не были такими! Даже когда в Боклере извинялись за свою тупую выходку с тем озабоченным дворянчиком. — Так, — говорит Лютик. — Если вы не прекратите смотреть на меня такими глазами, я закричу. Потому что… ну что за херня? — Какими глазами? — незнакомым голосом спрашивает Ламберт. — Несчастными! — рявкает Лютик, пряча улыбку. — Вы же ведьмаки, дьявол вас задери, волки хищные, мутанты бездушные, которые не так давно сказали, что бедный маленький бард и его нежная задница — то, без чего можно прекрасно обойтись в Каэр Морхене. — Не передёргивай! — рычит Ламберт. — Я не то имел в виду. Геральт утомлённо вздыхает. — Замяли тему, — говорит он. — Как выяснилось, мы были неправы. Лютик без нас если и проживёт, то очень недолго. И помрёт не от тоски, а от бандитского ножа или когтей какой-нибудь твари, потому что виртуозно умеет притягивать неприятности. Да, Ламберт? — Да, Геральт. Они по-прежнему держат его за руки. Своими большими ладонями, в которых тонут его тощие запястья с выступающими косточками и несчастные пальцы, ноющие от фантомной боли. — Вот вы заразы, — бурчит Лютик. — Нашли причину, по которой переобулись на ходу. — Скажешь, я неправ? — прищуривается Геральт. — Думаю, ты просто чего-то не договариваешь, — Лютик смотрит в его золотые глаза. — Потому что ни хрена не знаешь, как сказать. И думаешь сейчас: а надо ли вообще… Бард выжил, чувствует себя неплохо, так, может, и не стоит форсировать события… — Ты за нас не додумывай! — обиженно ворчит Ламберт. — Я вообще устал за вас думать, — Лютик откидывается на подушку. — И, честно говоря, решил отдохнуть. Так что ваша идея не так уж плоха. Поеду в Новиград, устроюсь штатным бардом в какую-нибудь приличную таверну, подкоплю деньжат… — И схлопочешь под ребро в какой-нибудь тёмной подворотне, — ласково заканчивает Геральт. — Потому что нажрёшься и ввяжешься в какой-нибудь идиотский спор. — Или нажрёшься и заблудишься в трущобах… вот как сейчас. — Или увяжешься за какими-нибудь искателями приключений, которые заведут тебя прямиком в логово утопцев… — Хватит! — ледяным тоном осекает их Лютик, чувствуя, как внутри всё клокочет от ярости. — Вы перечислили массу причин, по которым я должен ехать с вами в Каэр Морхен, но я не услышал одну-единственную, которая действительно заставит меня передумать. Если вы боитесь сказать, ваше право, но я оклемаюсь и уеду в этот ебучий Новиград один, чего бы мне это ни стоило. Ведьмаки переглядываются. В комнате, пропахшей травами, повисает напряжённая тишина. Лютик ждёт. Он прекрасно понимает, что ведёт себя, как капризный ребёнок, но, блять, положа руку на сердце, он заслужил, наконец, услышать то, что ждал почти два года. Хотя бы от одного из этих проклятых мутантов, от любви к которым у него давно и прочно снесло крышу. Услышать. Не увидеть в их глазах, не почувствовать в их ласках, не заниматься переводами их неуклюжих и странных порой замечаний в его адрес… УСЛЫШАТЬ. Геральт наклоняется к его лицу, и Лютик видит крошечное пятно крови на белой пряди, упавшей ему на плечо. — Хорошо, — говорит ведьмак тихо. — Ты останешься с нами, потому что я… Потому что я тебя люблю. Блять. — И я, — помолчав, усмехается краем губ Ламберт, — тебя люблю. Зараза. Лютик молчит. А потом высвобождает руки из крепкой хватки ведьмаков, обнимает их обоих за плечи и притягивает к себе, чувствуя тепло их кожи, колючесть щетины, дыхание на своём лице. В его сердце поёт лютня, и эту мелодию, наконец, слышит не только он один. — Вот вы это сказали, — тихо говорит он, непослушными пальцами ероша волосы Геральта, поглаживая напряжённую шею Ламберта. — И никто не умер. Хотя погодите-ка… — Он отстраняет ведьмаков от себя и смотрит на их жутко смущённые лица. — Мне кажется, что я сейчас всё же умру. Или заплачу. — Лучше пой, — улыбается Геральт, мягко касаясь губами его губ. — Про нас, — вторит ему Ламберт, кладя голову на плечо Лютика. — Придурки, — счастливо выдыхает Лютик, обнимая обоих так крепко, как только может. — Нет, ну какие же вы… *** — … придурки! Какого хера вас понесло по этой дороге, я отбил себе все бока в этой ебучей телеге! Вы не могли купить что-то поприличнее? Блять, я сейчас слезу и пешком пойду, и сдохну под кустом, потому что кто-то решил срезать путь, а кто-то — я даже знаю, кто! — сэкономить в очередной раз! На мне! — Лютик, блять! Ты не затыкаешься уже битый час! Сначала лютню свою терзал, потом тысячу вопросов задал, а сейчас возмущаешься, что мы объезжаем опасные места! Да если бы мы поехали напрямик, от тебя в этой телеге только кости остались бы, пока мы с тварями разбирались! — Да от меня и так в этой телеге остались одни кости, потому что всё мясо я отбил на колдобинах! Рессоры, Геральт! Ты слышал когда-нибудь про это величайшее изобретение человечества? Нет, куда тебе… Купил самую засратую развалюху во всём Мариборе, как ещё колёса не отвалились, честное слово… — Заткнись, Лютик, и выпей Тильдино снадобье. Ты же не пил ещё сегодня? — Боги, сдохнуть хочется от такой заботы… Не пил! Забыл! — Вот и выпей. Может, уснёшь к херам и перестанешь донимать нас своим нытьём! — Вот только доберёмся до Новиграда, я вам всё припомню, демоны. Каждый синяк на теле заставлю отработать, каждую шишку, ка-жду-ю. Кстати, кто из вас выбирал мне тёплую одежду? Нашли какой-то древний зипун и штаны, в которых три поколения кметов коньки двинуло, не могли прикупить что-то поприличнее? А про перчатки вообще забыли! — Ты всё равно на лютне бренчишь, не переставая, зачем тебе перчатки? — Действительно! Подумаешь, поломали пальцы, можно теперь и отморозить! — Ты себе язык не отморозь, пока пиздишь. — И отморожу! — Зря. Придётся нам с Ламбертом развлекаться без тебя. — Да вы друг другу глотки перегрызёте раньше, чем решите, кто кого ублажает. Да и вообще… Не припомню, чтобы вы друг другу в любви признавались. Или признавались? — Чтобы трахать друг друга, нам любовь без надобности. — Пресвятая Мелитэле, как же хорошо, что я — не вы. Ай, блять, смотрите, куда правите, ямы же сплошные… Кстати, скажите это мне ещё раз. Только не «Лютик, блять!». — Лютик, блять, я тебя люблю, жопа ты трепливая. — Надо же. Первый раз у вас так синхронно вышло, заслушаться можно. А ещё разок, на бис?