Туда, куда не ступала нога человека

Ludovico Einaudi, Franco Feruglio, Mauro Loguercio, Gabriele Baffero, Antonello Leofreddi, Marco Decimo - Einaudi: Exit

      — Никого не осталось, сэр, — в голосе доктора (это не Маккой) проскальзывает сожаление. В палате находится кто-то еще (это не Спок), но капитан не обращает внимания. Смотрит не мигающим взглядом на потолок, а белые стены давят на него своей безупречностью и чистотой.       Не то, что твои руки, Джим. Вернее, теперь одна, но лишился ты большего.       — Уйдите, — только и выдает Кирк. Персонал больницы послушно выполняет его просьбу, оставляя мужчину наедине со своими мыслями и обрывками воспоминаний. Кажется, он чувствует запах дыма и чужой крови, но это только игра фантазии, воспаленного мозга. Спок назвал бы это каким-нибудь умным словом.       Но старшего помощника нет. Нет и ворчливого лучшего друга. Нет и звонкого голоса молодого парня из России. Нет бурчания лучшего инженера Федерации. Нет доброй улыбки главного лингвиста Энтерпрайз. Экипажа нет. Впрочем, самой Энтерпрайз тоже нет.       Есть только капитан погибшего корабля. Совершенно один, в белоснежной палате. Не смог спасти, уберечь, вывести из опасности. Чувство вины давит на грудь сильнее, чем бинты, которыми его перевязали. Оно давит на горло, не давая сделать вдох. Кирк задыхается в собственной беспомощности и тонет во внезапно накатившем одиночестве. Захлебывается в чувстве вины.       Ему умереть бы там, вместе с кораблем, но его природная живучесть в этот раз сыграла с ним злую шутку. Он потерял больше, чем левую руку. Джим потерял свою семью, тех, кого обещал оберегать, кому обещал вернуть всех домой. Как он будет смотреть в глаза семье Сулу? Как объяснит Джоане, что отец больше не вернется?       Как он будет без взгляда темных глаз, ворчания под боком и громкого русского?       Джим не замечает, что по щекам текут слезы. Молча, просто стекают по лицу. Из горла вырываются всхлипы, которые он сдержать не в силах.       — Джим! Джим! — обеспокоенный голос вырывает его из больничной палаты в темноту каюты. Его каюты. Его каюты на Энтерпрайзе. А голос принадлежит не каком-то там доктору, а их, их доктору. Маккой смотрит на него с подозрением и удивлением. — Слушай, может те…       — Сон, просто сон, — выдыхает Джим, и утыкается лбом в сидящего рядом Боунса. Искоса смотрит на вполне себе здоровую левую руку и истерично смеется. — Слишком явный, но сон.       Маккой только молчит, думая о том, что все же за успокоительным сбегать нужно. Или за припасенной бутылкой.