Гитарист

В этом мире у каждого есть тот, кто ему предназначен на всю жизнь самою судьбой, будь то близкий друг, родственник или любовь всей жизни. Они друг друга понимают лучше, чем кто-либо другой, дополняют свои недостатки и подчёркивают достоинства. Рядом с родственной душой любой становится лучшей версией себя, однако не меняясь кардинально. Понять, близок ли тебе какой-либо человек совсем несложно. Ты чувствуешь это своим сердцем, оно говорит тебе это. Вы сближаетесь, касаетесь друг друга, и на вашей коже остаются вдруг цветные следы ваших же прикосновений. Только вы это и видите, и никто другой более. Красиво, душевно и несложно. Судьба позаботилась о нас всех.

       Каждый месяц мексиканские улочки и городская площадь так красивы и эстетичны, как никогда не бывают больше. По земле разбросаны золотисто-рыжие лепестки бархатцев, из каждого маленького цветастого домика дурманяще вкусно пахнет тамале и кесадильей, и каждая, даже самая маленькая улочка города в этот знаменательный праздник напоминает пёстрые мексиканские пончо. Так завораживающее красиво город выглядит только в День мёртвых. Казалось бы, смерть человека — событие очень грустное, и веселиться в это время никому не дозволено, однако в странах латинской Америки такое спроваживание родственников считается нормой. Они считают, что смерть — не повод для грусти, и в это время люди должны веселиться и почитать мёртвых так же, как и при жизни, возможно, даже лучше. Вдохновляет, не так ли? Время уже было под вечер, и многие после того, как почтили память своих погибших родственников, принеся им еды и положив их фотографию, собирались на городской площади, чтобы отдохнуть и послушать тщеславных музыкантов, тешивших своё самолюбие на вечерних концертах по случаю такого важного для многих латиноамериканских стран праздника. Чили же был очень домовитым, одним из тех немногих, что обыкновенно шумным вечерам на площади предпочитали спокойные, беззаботные хлопоты по дому. Он сейчас, в принципе, как и обычно, скрупулёзно вылепливал очередную статуэтку-животное. Пока понять, что испанец собирался лепить, было просто невозможно: не то утка, не то голубь — это, впрочем, не так важно. Важно то, как эта статуэтка будет выглядеть на выходе. Её ведь нужно правильно вылепить, равномерно обжечь в печи, раскрасить. Так много хлопот лежит на хрупких плечах юного гончара, и он, похоже, этому только рад. Он живёт этим, это — его предназначение, цель жизни. Наблюдать за увлечённым своей работой будущим мастером очень занимательно, это даёт понять, что у каждого человека есть что-то, в чём он может показать своё существо.        Под балконом латиноамериканца вдруг заиграла гитара. Он уже знал, кто стоит внизу и наивно ждёт, что он подойдёт и посмотрит вниз. Мексика — чудаковатый сосед, что постоянно пел для него свои песни, бренча на старенькой гитарке. Звали его и странным и сумасбродным. Сколько раз объясняли ему, что на Чили испанские баллады не работают, столько он стоял под его балконом, играя на протяжение всего вечера вплоть до наступления сумерек, отчаянно уверяя себя в том, что сегодня тот всё-таки выйдет на балкон и решит послушать его, а потом, отчаявшийся в своих тщетных надеждах, переставал играть и уходил, наконец давая объекту своих безнадёжных симпатий выспаться и на следующий день вновь заняться гончарным делом. Наверное, чилиец и сегодня бы проигнорировал этого настырного мексиканца, вновь оставив его с разбитым сердцем, однако сейчас, слушая тихие, даже жалобные бренчания струн, он вдруг начал им внимать, отложив глиняную статуэтку в сторону. Если раньше звучание гитары было чувственным и романтичным, то постепенно оно становилось всё более лиричным, и сейчас в песне Мексики даже не было того романтизма, в котором была некоторая изюминка каждой его баллады, посвящаемой Чили. Словно за всё это время он окончательно потерял надежду на то, что его чувства окажутся взаимны, и решил исполнить для своего возлюбленного последнюю песню, прежде чем исчезнуть из его жизни навсегда. Это насторожило испанца, и он вздохнул, вставая с насиженного табурета и проходя к балкону. Что-то подсказывало ему, что о своём решении он ещё пожалеет        — Здравствуй, ми корасон, — как-то горько улыбнувшись, обратился в пустоту Мексика. — Сегодня я здесь, чтобы спеть последнюю свою песню для тебя. Клянусь, я никогда больше не буду петь под твоим балконом, не буду звать тебя выйти и показать мне твоё прекрасное существо. Я клянусь, что это последний раз, когда ты слышишь меня. Мексиканец запел. Сладко, красиво, но без чувства. Судьба сыграла с ним злую шутку, наградив столь запретной любовью. Он понимает это и готов отпустить человека, с которым, он не знал, ему ещё идти по жизни. Любая девушка мечтала о дуэте с ним, однако выбор его пал на ничем не примечательного соседского парнишку. Ах, какой глупец, безнадёжно влюблённый и совершенно неопытный. Окна балкона вдруг распахнулись. Испанец поднял голову и неожиданно для себя увидел, будто сон наяву, Чили. Тот выглядел, как считал Мексика, просто богоподобно. Его тёмные, кудрявые короткие волосы развевались на ветру, и убийственно обворожительный взгляд карих глаз устремился прямо на него, прожигая насквозь. Мексиканец вдруг заиграл веселее, неловко улыбнувшись, а брюнет облокотился на бортик, внимая сладостным звукам гитары. Сидя в своей комнате, он даже не замечал, как красиво в самом деле звучит гитара. — Неужели я дождался, и ты меня услышал? — как никогда счастливо воскликнул он. — Как же тебя не услышать? — с лёгкой ноткой сарказма усмехнулся испанец. — И давно ты тут уже ждёшь, ромео? — Прихожу сюда каждый день и пою для тебя свои песни от заката до сумерек уже третий месяц! — Ай-яй, какой я, оказывается, невежливый… Подожди-ка минутку. Совсем немного времени потребовалось, чтобы чилиец спустился вниз, открывая двери. Мексика от неожиданности аж потерял дар речи и смотрел на него, как умалишённый. — Ну что же ты на меня смотришь, язык кошка отгрызла? — насмешливо спросил он. — Заходи!        Убранство в доме Чили ничем не отличалось от любого другого испанского дома: простенько, но со вкусом. Однако же, в этом доме живёт начинающий гончар. На полу, вещах и мебели было много мутных следов от глины, на полках стояли уже обожжённые и покрашенные глиняные вазочки и статуэтки, пахло терпкой землёй и готовящимися тамале. Эта картина напоминала Мексике о чём-то родном, словно какое-то давнее дежавю. — Не хочешь поужинать со мной? — поинтересовался чилиец. — Тамале почти готовы. — О, я бы с радостью, обожаю тамале! — ответил Мексика. Гостиная комната была самой чистой в доме кареглазого, и поэтому он предложил остаться там, поесть и поговорить. Он сам не заметил, как за большой порцией тамале разговорился с мексиканцем. Уже к поздней ночи он заметил, что они уж больно засиделись. Не было даже ощущения какой-то усталости, какое бывало у Чили при долгом общении с кем-то другим. С мексиканцем общаться было очень легко, даже сам по себе он казался каким-то непринуждённым и безработным. Это так понравилось брюнету, что он, сам того не осознавая, гоготал с каждой глупой шутки своего поклонника.        — Ха-ха, — посмеялся Чили, — как давно я не общался так открыто, не боясь сказать что-то не то! Спасибо тебе за этот вечер, Мексика. Испанец чуть потянулся к кареглазому, прикрыв глаза. Тот смутился, сглотнув тяжёлый ком в горле. Так быстро и неожиданно. Проскальзывали сомнения, что всё это как быстро началось, так быстро и кончится. — Подожди, — выдохнул мексиканец, — это всё так быстро, я не готов… — Тс-с, расслабься, парень, — тихо усмехнулся Чили и прильнул к губам того, целуя. Этот кроткий и такой нежный первый поцелуй надолго останется в их памяти.