Гитарист

«Его губы такие грубые и обкусанные, но их так приятно целовать… — думал мексиканец, — думаю, была бы возможность, я бы целовал их вечно.»

       В солнечных испанских странах всегда тепло и солнечно, и светает, соответственно, рано. Маленький лучик солнца просачивается сквозь маленькую щёлочку и медленно, коварно падает на диван, проскользая к спавшему на краю Мексику. За одним лучом скользит другой, за другим — третий… Ближе к обеду уже никакие занавески не спасают от нещадно палящего весь день испанского солнца. Мексиканец недовольно ворчит что-то на родном испанском и вскоре открывает глаза, блаженно потягиваясь. Каково же было его удивление, когда, проснувшись окончательно, он заметил, что Чили, мирно спавший рядом в позе эмбриона, полностью голый, как и он сам. Вся одежда была отброшена куда-то в сторону, а в гостиной всё ещё пахло тамале, съеденными вчерашним вечером, и какой-то приятной дымкой. Наверное, испанец сейчас подумал бы, как до этого вообще дошло, и что будет после, если бы не одно странное, привлёкшее его внимание, являение. Его тело было покрыто фиолетовыми, любимого цвета чилийца пятнами, и чилиец также был покрыт пятнами, но любимого цвета Мексики — красного. Мексика об этом узнал ещё в подростковом возрасте из рассказов бабулиты о «родственных душах». «У каждого человека свой, предназначенный судьбой человек есть, — говорила она. — Должны они однажды найти друг друга и быть вместе, чтобы счастливую жизнь прожить, ибо никто их, как они друг друга, понять не сможет. Человека своего найти несложно: ты это и почувствуешь, и увидишь сам, когда подрастёшь. Когда два человека друг друга сильно любят, они становятся ближе, трогают друг друга, обнимаются. У человека твоего появятся пятна любимого твоего цвета, только вам обоим и видные.» Воспоминания навлекли брюнета на мысль о том, что чувства его правдивы. Быть может, его трепетное сердце, метко привело его к тому человеку, с которым он наконец обретёт счастье. Это вселяло в него некоторую надежду.        Пятна вдруг побледнели. Зрачки Мексики сузились, и он заторопился разбудить Чили. Он не собирался терять свой единственный шанс так скоро. Возможно, именно этот милый брюнет — тот самый, кто наконец раскроет ему глаза на этот мир по-новому, и он не хотел расставаться с этим шансом прямо сейчас. Чилиец, промямлив что-то, напоминающее проклятие, открыл глаза, как вдруг мужчина крепко его обнимает и зацеловыает лицо, не позволяя опомниться. — Во-первых, buenos dias, — вздохнул тяжко он, засмеявшись. — Во-вторых, слезь с меня и отлипни от моего лица, carino. Даже с утра поспать не даёшь. В чём дело? — Ты… ты не понимаешь! Посмотри, посмотри на меня, а потом на себя! — оглушительно восклицал испанец. Чили посмотрел на поджарое, красивое тело Мексики, а затем на своё — изящное, худощавое, и снова на Мексику. К сожалению, тот опоздал, и пятна к тому времени уже исчезли. — Итак, что я должен увидеть? Твоё красивое тело? — Но… пятна… родственные души… — в непонимании шептал мексиканец. — Ах, вот оно, что, — заметил брюнет. — Ты всё-таки один из тех, кто верит в этот бред с волшебными пятнами, а? Похоже, ты был так помешан на этой идее, что тебе показалось, будто мы с тобой, ха, родственные души. Прости, милый, но в этом мире всё работает не так. Сходи-ка, умойся, заодно проснёшься, и тебе перестанет видеться всякая волшебная дрянь. Слова юноши сильно задели испанца. Он оделся и ушёл в ванную, тщательно умывая своё лицо. Он не мог понять, как такое могло ему только лишь привидеться. Ведь всего минуту назад он своими глазами видел бледнеющие зелёные и фиолетовые пятна, красиво рассыпанные по их телам, словно лепестки цветов. Он поднял взгляд на зеркало, рассматривая мокрое, ещё заспанное лицо, и горько улыбнулся. Нетрудно было понять, что Мексика испытывал некоторые проблемы с принятием себя. Это заставляло его чувствовать глубокие угрызения совести, ведь, считая себя человеком «не от мира всего», он вспоминал предпраздничный разговор с матерью о том, как важно себя принимать.        Он тогда был совсем ещё маленьким мальчишкой, и не понимавшим, что люди могут видеть в себе или других что-то плохое. — Hijo, милый, подойди ко мне, — подозвала тогда его к себе мать — милая, ещё молодая женщина. — Перед тем, как мы пойдём украшать дом ко Дню мёртвых, я хочу поговорить с тобой о кое-чём очень важном. Запомни наш разговор на долгие годы и никогда не забывай. — Что такое, mamita? — немного в непонимании поинтересовался тогда ещё мальчишка. — Мне нужно, чтобы ты пообещал для меня кое-что, и никогда это обещание не нарушал, даже, когда меня не станет. — Разве я когда-то не сдерживал свои обещания? — Разумеется, нет. Но то, что ты пообещаешь сейчас, очень важно для нас, а особенно для тебя, мой милый сын. — Тогда я готов! — Твоя самоуверенность далеко тебя поведёт. Многие дети в твоём возрасте страдают проблемами с уверенностью и самооценкой, и это, поверь, очень невесело. Я прошу тебя, Мексика, пообещай мне, своей бабулите и отцу, что уже наблюдает за нами из мира мёртвых, что ты ни за что не сломаешься и будешь стоять до конца, несмотря ни на какие трудности. Ты обещаешь? — Я обещаю.        Мексиканец дрогнул, тряхнув головой. Снова это неприятное ощущение, которое возникает от понимания того, что он вновь и вновь не сдерживает самое важное в своей жизни обещание. Особенно больно становилось на душе оттого, что он представлял, как мама его, наблюдая за ним из мира мёртвых, огорчённо качала головой. Он вытер мокрое лицо махровым полотенцем и ушёл в комнату одеваться. Чили уже куда-то ушёл, вновь оставляя его наедине со своими навязчивыми мыслями. Сглотнув тяжкий ком в горле, он оделся, уже собираясь ретировать к выходной двери, как вдруг его останавливает уже знакомый и такой приятный голос. — И куда это ты собрался, мистический казанова? — поинтересовался кареглазый, усмехаясь. — Я, думаешь, кесадилью для одного себя готовил, а? Пока не позавтракаешь, никуда не уйдёшь. Завтрак выдался просто превосходный, как показалось мужчине. Кесадилья, приготовленная чилийцем, так и таяла во рту. За те полчаса трапезы испанцы вновь разговорились, решив оставить тему с цветными пятнами. К счастью, в этот раз разговор даже более, чем завязался. Мексика всё сильнее ощущал, что чувствует к Чили что-то особенно тёплое и приятное. Он понял это ещё задолго до знакомства, «влюбившись с первого взгляда» примерно пару месяцев назад, однако сейчас, когда он общается с ним напрямую, и он звонко смеётся с его шуток, он понимал, что сердце его отныне принадлежало темноволосому юноше с янтарно-карими глазами и просто сногсшибательным, обворожительным смехом.