Вертись, моё Колесо...

      Каракал был красив: серо-песочная шкура скрывала крепкие жилы и мышцы, черные уши ходили, пытаясь уловить шорох неосторожной добычи. Дель кралась к коту осторожно, так, чтобы не успел заметить. Но хрустнула под стопой чья-то старая, выбеленная временем кость, каракал встрепенулся, насторожился и безошибочно обернулся на охотницу, сверля её яркими, медовыми глазами.       Он был молнееносен в своем беге. Затяжной прыжок и, если бы Дель не успела сделать шаг в сторону, острые когти впились бы в горло.       Начиналась охота...

***

      — А он хорош, — гость у костра глодал заячью лапку, косился на связанного кота и щерился довольно, — чего не добила-то?       — Я не собиралась его убивать. Он мне нужен живым.       Дель мазала густой мазью раненый бок каракала. Животное шипело, дергалось, пытаясь её цапнуть за руку.       — Тихо, мальчик, тихо... — ладонь огладила густую песочную шерсть, выпуская крохи магии, чтобы кот присмирел, зевнул сладко и смежил веки. Ирондель почесала коту под подбородком.       — Деду хочу подарить. Он давно мечтал о каракале. Они, если правильно с ними обращаться, ласковей домашней кошки и много преданней пса.       — Пёсья преданность, — Шакал сплюнул. — Дерьмо.       Замолчали.       Гвальк'хийка с закрытыми глазами слушала песню степей: ни единого слова, лишь завывание ветра, шелест сонных трав и тонкий, тихий гул полых камышовых стеблей у дальнего озера. Только глупцы думают, что природа засыпает на всю зиму. Нет, все живёт. Едва заметно дышит, вскрикивает украдкой и снова таится, чтобы никто не нашел, никто не поймал.       Близился новый год, а с ним скорое возрождение — весна, новое лето. И снова умирать. Долгий, полный горечи год подходил к концу. Было ли в нем хоть что-то светлое? Она вспомнила первую встречу с Шакалом, вспомнила, что больше не девушка — насмешка Селены обернулась для нее же, блистательной, казалось бы, королевы, печалью и возможной погибелью, — а после вспомнила Натаниэля. Тогда, в Гли Бэйд, Дель ещё сомневалась в себе. Знала, что Тьме Фернан нравится, что та его любит, но мучилась вопросом, нравится ли ей самой, Ирондель, старый друг и невыдавшийся жених, любила ли она его. Теперь поняла: да, нравился; да, любила... Но того болезненного горя, что испытывала она по Дарию, не было после смерти Натаниэля...       — Что тебе сказали в горах? — Шакал ворвался в мысли резко, смешал все, так и не дав до конца подвести итог.       — Ничего. Я осталась в доле. Вернулась домой.       — О, — в голосе оборотня послышалось лёгкое разочарование. — И как тебе, кхм, дома?       — Неплохо.       Каракал зашевелился, поднял тяжёлую голову и недовольно зашипел на Шакала.       — Твои звери меня не любят, — хмыкнул он. — Сперва твоя одержимая птичка, теперь этот, — недолго он подбирал слово, а после с презрением бросил, — кот.       Ирондель открыла глаза. Хрупкое внутреннее равновесие окончательно сломалось, не обещая скорого возвращения.       — Ты сказал, что у тебя есть что-то, что принадлежит мне. Что?       — А, — отмахнулся Шакал, — ща. Погодь немного.       Он долго ковырялся в грязной сумке, ежесекундно поминая мятежных духов и первых демонов. Из недр летели бусины, кусочки янтаря и осколки от совсем дешёвых украшений, выпало почерневшее от времени мельхиоровое кольцо, а за ним, словно в насмешку над Дель, свадебный браслет из тяжёлого розового золота, разукрашенный фениксами. Наконец Шакал достал то, что так долго пытался нарыть — плашку из сосны в виде птички, с когда-то алыми, но теперь грязно-ржавыми крыльями из пуха, и слипшимся от запекшейся крови хвостом, черно-золотым когда-то в прошлом. Ирондель взяла оберег осторожно, кончиками пальцев, боясь, что видимое ею — наваждение, дурной страшный сон.       — Она пахнет... тобой.       — Я знаю, — вышло тихо, через силу, словно кто-то со злостью пропихивал в горло холодный горький ком, царапающий все внутри кусочками льда. — О... откуда она у тебя?       — Нашел в одной ратуше. Давно, ещё осенью. В Гли Бэйд или Наркелет. Не помню. Вот, хранил, хотя хотел сперва выбросить — воняет тем костлявым, как селёдка, мальчишкой.       Дель не чувствовала, знала, что Шакал врёт. И молчала, не в силах сказать хоть слово. Оберег полетел в жаркое пламя. Запахло жженными волосами и сладковатой горечью мертвечины.       — Я сделала ему этот оберег, чтобы он избежал нежеланного брака. Попросила у Пламени. Пламя выполнил мою просьбу...       Она подняла голову и долго глядела на горизонт, где тяжёлые снежные тучи сходились с землёй.       — За все надо платить. Верно, Шакал? И у меня есть достойная тебя плата, — Дель повернулась к оборотню и тот отшатнулся на мгновение: настолько страшной в зимних сумерках и игре огня показалась та маска всепоглощающей ненависти, в которую превратилось лицо знакомой колдуньи. — Однажды ты приползешь ко мне раненый, смертельно отравленный серебром и собственным ядом. И тогда я окажу тебе последнюю милость — перережу глотку. Чтобы ты не мучился. Чтобы ты никогда не познал того, что узнал незадолго до Ночи Винтара Натаниэль Фернан Маггилан. А теперь беги, Шакал. Беги и не оборачивайся...       Густые, чернильные щупальца тьмы расходились, рождаясь в тени Ирондель. И с каждым мгновением их становилось все больше, а сами они становились все толще, словно нажирались наступающего мрака.       — Беги же... — глухо прорычала Дель. Шакал взвился на ноги и сперва медленно, но с каждым шагом все скорее бросился прочь от всплеска сырой злой магии.

***

      Дель пришла в себя только упав на войлоки и уткнувшись лицом в мягкую, привезенную из дальнего похода сыном Квес'сы подушку. Плакать, чтобы выплеснуть из себя всю злость на несправедливость мира, не выходило. Да и не хотелось. Мэйгво спорхнула со своего столбика, деловито протопала рядом и ощутимо ущипнула хозяйку за руку.       — Что ты, верная моя? — печально улыбнулась Дель. — Тоже укоряешь меня? Или сетуешь, что предупреждала меня, чуткое сердечко, а я не послушалась?       Птица нахохлилась, проклекотала недовольно и направилась в сторону выхода.       — И правда, расклеилась я. Сегодня же Новый Год...       — Кайнсош, — позвал кто-то из толпы. Ирондель обернулась, а с ней и каракал. Сырая магия, всплеск которой так и не коснулся виновника, ударила по животному и оставила ощутимый след: хищный зверь стал ласковей кошки и теперь ни на шаг не отходил от пленившей его охотницы. — Ты словно сама не своя, — как-то угрюмо продолжил вышедший из рядов радующихся и пляшущих у костров соплеменников Гволкхмэй. Разменявший три четверти века, он не выглядел старым, скорее пожившим и мудрым: темные волосы время посеребрило лишь вполовину, оставило над переносьем глубокую складку, из-за которой казалось, что кросош всегда недоволен, а там сдалось, лишь слегка оттенив глаза шамана лучиками морщинок. Ак'зил пристально оглядел правнучку, усмехнулся чему-то своему и кивнул на степную рысь. — Уговорила?       — Да. Тебе вела, а он... он своенравным оказался. Не хочет уходить.       — Тогда оставь. Лучшего подарка, чем почтение воли животного, сложно придумать. У меня же для тебя дар куда более скромный.       На ладони шамана лежала маленькая тряпичная куколка-плачница.       — Ведь не девочка уже, — вздохнула Дель.       — Даже взрослым женщинам порой надо выплакаться, — улыбнулся криво Гволкхмэй, — но тебе надо выговориться особо. Выговориться и сжечь это чучело, чтобы не нести прошлый год в год грядущий.       Он крепко обнял внучку.       — Отдай все горести Пламени, Кволас'ве. Он благоволит тебе, а потому тебя услышит.       Каракал потерся доверчиво о ноги Ирондель, отвлекая ее внимание на себя. Боднул лобастой головой и облизнулся.       «Кволас'ве... Вестницы Весны не плачут...»       Ирондель поглядела с печальным вздохом вслед уходящему Гволкхмэю и поднесла к губам плачницу.       — Ну, слушай, подруга, моё первое горе...