Вертись, моё Колесо...

      Квес'са ловко проводила редкозубым гребешком по волосам Дель, вычесывая колтуны. Сколько бы не подкидывали веточек и поленьев в очаг, а в войлочной юрте было прохладно. Прохладно для одетой в небо Ирондель, но не для старой шаманки, готовящей правнучку к Переходу.       Пряди под расческой пушились, ложились мягкими волнами и щекотали обнаженную спину. Дель терпеливо молчала: говорить ей позволят много позже, когда взойдет стылое зимнее солнце, а сейчас она должна держать рот на замке и думать о правильном — грядущем ритуале и возможном посвящении.       — Ты так похожа на нее, — вдруг нарушила тишину Квес'са. Глаза шаманки затуманились воспоминаниями. — Я будто снова готовлю свою маленькую Файмелот. Как давно это было, — старуха улыбнулась, — у Гволкхмэя еще не было серебряных нитей в волосах, когда она родилась. И едва ли появились, когда мы готовили нашу дочь к Переходу. Тогда был хороший год: мы взяли богатую добычу в походах, кобылицы хорошо разродились, а звезды в Зимнее Солнце горели так ярко, что едва ли нужны были костры. Файмелот сидела на том же месте, что и ты сейчас, волновалась перед первой встречей с Изначальной Тьмой. Все боялась, что та наречет ее простой женой. Моя Мак так хотела стать Посредником между мирами... Знала бы я, кем хочешь стать ты, моя кайнсош... — Руки Квес'сы замерли в воздухе на мгновение, и женщина отложила гребень. Протянула зябнущей внучке короткое нижнее платье из тонкого, но все равно колкого войлока, помогла одеться и расправила расшитую у подола оберегами ткань, проредила бахрому, унизанную крупными стеклянными бусинами. — Ничего не бойся, моя кайнсош... И не оглядывайся, чего бы ты не увидела во время перехода.       На глаза Ирондель легла плотная повязка из жесткой кобыльей шкуры, оцарапала веки. В затянутом ловкими пальцами Квес'сы узле осталась непокорная прядь, теперь тянущая тупой болью. Старуха силой вложила в ладони пузатую чашу, приказав выпить до последней капли. Травяной настой в чаше пах дурманными цветами степей, горечью и медом, да и на вкус был горьковато-сладким, тягучим и заставляющим занеметь язык. Чаша выпала из ставших ватными пальцев.       — Так, теперь тебе надо подняться и идти следом за мной. Гволкхмэй не любит ждать.       Грохот шаманского бубна отдавался под ребра и расходился с током крови по венам. Казалось даже, что сердце стучит в том же ритме, в каком Гволкхмэй бьет по натянутой коже колотушкой. Когда Дель в юрте перестала чувствовать собственное тело, она не на шутку испугалась, теперь же, ступая босыми ногами по ледяной земле, она ощущала колкие былки, мелкие камешки и пронизывающий от макушки до пяток холод, а вместе с тем и чужие прикосновения: один гвальк'х привязал к ее запястью длинный шнурок, другой вплел в волосы перо — каждый, кто пришел на Переход, оставил свой след — помни, Дель, мы все видели, мы все знаем...       «Будто хоронят... — без тени страха подумала вдруг девушка. — Как на тризне...»       Ноги сами подогнулись. Под коленками оказались толстые войлочные попоны, такие же колючие, как платье. Чьи-то заботливые руки помогли лечь, поправили подол платья и расцепили браслеты на запястьях, расплели шнурки, убрали с лица налипшие волосы.       Сердце застучало медленней, послушное ритму шаманского бубна, грохот того становился все тише, пока не сошел на нет...

***

      Дель открыла глаза. Над ее головой рассыпало звезды бездонное небо, угольно-черное, расчерченное лишь полосками далеких туманностей. Рука привычным движением сбросила тончайшее покрывало, разукрашенное серебряной нитью, взбила непослушные волосы. На обсидиановый пол полетели богатые жемчужные шпильки. Колыхнулась полупрозрачная ткань, сотканная из мрака и теней.       «Как странно...»       Она проходила мимо застывших призрачных слуг, тут же уносящихся вдаль, стоило ей миновать то место, где они стояли, спускалась по длинным лестницам и вновь поднималась наверх, пока не вышла на пустой балкон, выступавший полукругом над Бездной. Когда Ирондель приблизилась к перилам, поняла, что балкон не так уж и пуст: в глубокой тени скрывалась знакомая мужская фигура.       Заслышав ее шаги, человек обернулся.       — Нат?..       — Моя гос... — Маггилан так и не договорил. Осекся, а после обеспокоено заозирался и забормотал:       — Что? Что ты тут делаешь, Дель? Ты же не... нет же... ты не могла. Кто угодно, но только не ты...       — Я вполне жива, Ферни, если тебя это беспокоит, и ищу Тьму. То есть, Вирлэ... — Ирондель протянула руку, чтобы кончиками пальцев коснуться волос Натаниэля.       После смерти он ничуть не изменился: те же спокойные серо-зеленые глаза, те же бледные веснушки на прямом носу и все тот же тонкий шрам на подбородке.       — Твоя коса... Она вернула тебе ее, — Дель улыбнулась и тут же задала вопрос, который ее мучил с Ночи Винтара:       — Скажешь, кто тебя убил?       Натаниэль поймал ее руку, с горестным видом коснулся губами внутренней стороны запястья и вздохнул. Нет, ничего нового она не узнает. Ответ всегда один — "Вода. Не ищи его. Еще сочтетесь".       — Тебе здесь не место, маленькое чудовище. Идем, я провожу тебя вперед. Межмирье немного дальше.       И снова были кованные, кажущиеся тончайшей паутиной ступени, призрачные слуги, проносящиеся мимо и тихий треск сумрачного, синего пламени в жаровнях.       — Тебе надо идти вниз по лестнице, а там за ворота. И... Дель, закрой глаза.       Она послушно смежила веки, позволила взять себя под руку и помочь спуститься, и, остановившись перед воротами, чуть не расплакалась от бессилия, когда Натаниэль коснулся на прощание ее губ.       — Береги себя, маленькое чудовище...

***

      Межмирье встретило привычным своим духом: сухой степной травой в жаркий полдень, медом и травами. Вдали кричали птицы — ястребы, соколы да орлы, — грохотали копытами табуны вольных коней. Дель жадно вдохнула горячий воздух и улыбнулась. Распахнула глаза, чтобы воотчую увидеть то, что встречала только во сне. Но увидела не то, что ожидала. Не того, кого хотела бы.       Он ждал ее, сидя на валуне и щурясь на заходящее солнце. Одна его рука была обмотана чистой тряпицей, — не иначе была где-то повреждена, — у краешка губ добавился совсем маленький, тонкий шрам, какой едва заметишь, если не станешь приглядываться, но в остальном он почти не изменился. Разве что смотреть стал куда строже, хотя глаза его не потеряли того пытливого и насмешливого блеска, каким всегда отличались.       — Ты все же умер, — Дель сама удивилась насколько ровно у нее получилось это сказать. Так буднично и безразлично. Она подошла ближе, но так, чтобы он не смог ее достать. — Как?       — Никак, — Дарий пожал плечами. — Я такой же живой, как и ты Дель. И очень хотел тебя вновь увидеть.       — Жаль, — сухо и с легкой досадой.       — Жаль?       — Лучше бы ты умер. У тебя было бы оправдание, почему ты не потрудился даже сообщить, что с тобой. А так, — Дель развела руками, — ты просто ушел. Без единого слова. Я ждала год и один день. Я не дождалась. А теперь ты являешься мне в ночь Перехода, чтобы обрадовать, что жив? — она приподняла с вопросительной насмешкой бровь. — Думал, что на шею брошусь от радости? Нет, Дарий...       Она фыркнула рассерженной кошкой, развернулась на невысоких каблучках степных сапожек, чтобы идти дальше, глубже в степь.       — Для меня ты умер. Полгода как. Прощай.       Она знала, что колдун с задумчивым видом смотрит ей вслед, что пытается понять, где все пошло не так. Она же поймала себя на мысли, что еще летом без лишних слов действительно бросилась бы ему навстречу и осталась бы стоять, обнимая его, целую вечность. Летом, но не теперь. Сейчас Ирондель была удивительно равнодушна. Пожалуй, лишь из-за того, что давным-давно устала горевать и плакать.       — Ты припозднилась, — Птицеликий улыбался тонко, прятался в своем оперении. — И все же ты пришла. Зачем?       — Должна же я знать, кто я такая, — ее губы тронула насмешка и тут же пропала. — Я думала встретить Тьму, но тебя я встретить рада не меньше.       Ладони огладили перья, Дель провела по пуху кончиками пальцев и клюнула Ветра в щеку.       — Так значит, ты решила стать гвальк'хом целиком и полностью?       — Целиком и полностью, — подтвердила тихо, кивая головой.       Перед Ветром появились глиняная миска с тонкой кистью и узкий стальной нож.       — Дело твое, — лезвие скользнуло по ладони Птицеликого, и в чашу закапала густая, почти черная кровь. — Хватит. Теперь твоя очередь. Ничто не обходится без жертвы. — Дель вздрогнула, когда на ее руке остался длинный порез. Глядела завороженно на наполняющуюся кровью чашу, на то, как Птицеликий переплетает пальцы их пораненных рук, и как раны затягиваются у обоих, а на ладонях остается лишь чистая светлая кожа.       — Ложись. Ты здесь надолго.       Она чувствовала, как Ветер выводил тонкой кистью узоры на ее лбу и щеках, как пальцем окрасил ей губы в ярко-алый, карминовый цвет. На коже появлялись полосы, завитки и звёзды, узкие перья и острый серп луны. Кровь пахла старым оружием, жаждой сражения и воодушевлением, а ещё немного первобытным ужасом и древним, самым первым колдовством, темным и торжественным.       Дель растворялась в степи и становилась ею: клонящейся под ветром травой, в вышине парящей птицей, ретивой лошадью, стелющейся в беге. Дышала и жила, будучи неотделимой, вросшей глубоко корнями времени в эту землю.       И снова становилась собой.       — Ты можешь стать ас-каном или шаманом, — словно издали послышался голос Птицеликого.       — Ты можешь стать реной или вождем, — она отзывалась на этот голос, неохотно возвращалась в свое нескладное длинное тело.       — А можешь стать невестой и женой, — вольный дух вернулся, тело вспомнило, что значит дышать, слышать и ощущать.       — Но ты всегда останешься моей аск'наль.       Дель распахнула глаза.

***

      — Что значит «аск'наль», бабушка? — Квес'са помогла Дель снять прилипшее к пропотевшей спине платье, когда девушка вернулась с Перехода. Теперь Ирондель сидела в горячей воде, смывая с себя засохшие и будто бы побледневшие узоры. — «Кайнсош» я знаю. Это «воинственная кровь», то есть, кто-то близкий, кто жаден до битвы. «Кросош» — родственник-колдун или родственник-шаман. Знаю, кто такие «кен'крид», «ас-кан», «рена», «дрог'джу» и «ак'зил», но «аск'наль»...       — Это другое. Не путь, которому следуешь, а предназначение. Кому-то, — старая шаманка поджала губы. — Очень древнее слово. Теперь его не используют почти, а потому мало кто помнит его значение, — она опустилась тяжело на войлоки и подкинула на горячие угли душистых трав. — Я его слышу второй раз в своей долгой жизни и не могу сказать, что рада этому.       — Отчего же? — Дель распутывала волосы, разбирая каждую из сплетенных соплеменниками кос, вытаскивала ленты, бусины и перья, аккуратно складывая все в резную шкатулку из слоновой кости.       — Оттого, моя кайнсош, что это значит, ты скоро покинешь меня, как покинула моя Мак, моя Файмелот. Он приехал через год после ее посвящения, Ллиндал Сатакьели, и увез ее на север, в города. А там, как он умер, от горя скончалась моя Мак. И тебя ждет та же судьба, моя кайнсош. Бойся, бойся своих привязанностей. Беги от них. Они погубят тебя, как погубили Файмелот. Вот что я тебе скажу.       Повисло тяжелое молчание. Горестное для Квес'сы, задумчивое для Ирондель.       «Ты можешь стать ас-каном или шаманом, реной или вождем, невестой и женой, но ты всегда останешься моей аск'наль...» — эхом отдались слова Птицеликого.       «Я могу стать кем угодно, но всегда буду предназначена Ветру? — изумилась собственным мыслям Дель. — Но... зачем? И... Ллиндал означает... «ветер»... так вот оно что...»

***

      — На твоем месте, я бы сразу перешел к дарению головы, — притворно вздохнул Пламя, царапая ногтем инталию на гемме, украшающей фибулу плаща. — Девочка в ярости.       Дарий хмыкнул, скрестил недовольно на груди руки.       — А чего ты ожидал? Ты когда у Аннатара был, что он тебе сказал? То-то же. Я, может быть, себя самого не помню, когда в мире смертных, но даже так советы дельные даю!       — Ты предлагаешь мне довести себя до полусмерти и ползти к ней?       Пламя вздохнул, тяжело и как-то обреченно, перестал терзать инталию и пожал плечами:       — Иногда я недоумеваю, как она от тебя не ушла гораздо раньше.       И добавил лукаво:       — Аннатар, кстати, с ней знаком... Задумайся. Голова — цена невысокая.