Судьба поневоле

Первым пришел звук. Тяжелый, глухой, ровный. Будто где-то далеко огромное сердце билось о деревянные стены. Аннет долго не могла понять, что это. Потом к нему прибавился скрип досок, плеск воды и негромкие шаги за дверью. Корабль. Она все еще была на корабле. Девушка медленно раскрыла глаза и тут же пожалела об этом. Тусклый свет резанул по больной голове, заставляя поморщиться. Каюта качнулась, и тонкая занавесь у ложа лениво дрогнула, пропуская полоску холодного утреннего света. Воздух пах морской солью, смолой и травами. Последнее заставило Аннет насторожиться. Травы. Значит, лекарь все-таки приходил. Она попыталась пошевелиться, но тело отозвалось слабостью. Во рту пересохло, на языке остался горький привкус какого-то отвара. Руки лежали поверх одеяла, и только тогда Аннет заметила, что на одном запястье остался красный след от чужих пальцев. Память вернулась резко. Кинжал. Лезвие у горла. Голубые глаза султана. Собственный голос, сорвавшийся на крик. «Катись в ад». Аннет зажмурилась и тяжело выдохнула. Господи, что она натворила? От стыда щеки вспыхнули, но почти сразу жар сменился холодом. Она вспомнила, как рука дернулась, как металл коснулся кожи, как Сулейман оказался рядом быстрее, чем она успела понять. В тот миг ей казалось, что это единственный выход. Единственная дверь, которую она могла открыть сама. Теперь это казалось не дверью, а пропастью. Она осторожно коснулась шеи. Под пальцами ощущалась тонкая полоска, обработанная чем-то жирным и пахнущим лекарственными маслами. Рана была неглубокой. Почти смешной. Даже здесь она не смогла довести дело до конца. Горькая усмешка тронула губы. — Даже умереть правильно не вышло, — прошептала она. Слова прозвучали так жалко, что Аннет тут же отвернулась к стене. В висках снова застучала боль. Нет, она не хотела умирать. Не по-настоящему. Если бы хотела, то не кричала бы, не смотрела бы на Сулеймана, не ждала бы его реакции. Она хотела, чтобы ее услышали. Хотела, чтобы хоть кто-то понял: она живая, а не дорогая вещь, которую можно положить в сундук и увезти к новому хозяину. Но вместо этого лишь доказала, что за ней нужно смотреть еще строже. Вот в чем была ошибка. Теперь ее не просто запрут. Ее будут беречь. Как хрупкий сосуд с драгоценным лекарством. Как редкую птицу, которая может разбиться о прутья собственной клетки. Аннет прикрыла лицо ладонями. Где-то в глубине души зашевелился страх перед Господом. Она выросла с мыслью, что тот, кто сам обрывает свою жизнь, навеки лишает себя милости. Отец Григорий говорил об этом тихо, но твердо. И все же вчера, в тот страшный миг, круги ада показались ей не хуже того будущего, что ждал ее в Стамбуле. Это пугало сильнее всего. Значит, отчаяние уже стало сильнее веры. Дверь скрипнула. Аннет быстро убрала руки от лица и повернула голову. На пороге стояла молодая служанка в простом темном платье и белом покрывале. Не Роза. Чужая девушка с испуганным взглядом и подносом в руках. Увидев, что пленница проснулась, она остановилась, будто боялась сделать лишний шаг. — Я принесла воду, госпожа, — произнесла она на арабском. Аннет поняла ее без труда, но от этого легче не стало. Слова были знакомыми, звучание — понятным, и все же в устах этой девушки они принадлежали уже не книгам Ватикана и не урокам под присмотром строгих учителей, а новому миру, где для самой Аннет не было места. — Кто ты? — спросила она на том же языке. Служанка заметно удивилась. Видимо, Ибрагим не посчитал нужным предупредить ее, что пленница понимает речь османов. — Ниса, госпожа. Мне велено прислуживать вам. Конечно. Ей уже приставили новую служанку. Роза уплыла к родителям, а Аннет осталась одна среди людей, которым не доверяла. — Кто велел? Ниса опустила глаза. — Ибрагим-ага. От одного имени внутри неприятно сжалось. — Поставь и уйди. Служанка замялась. — Мне велено помочь вам умыться и проследить, чтобы вы выпили лекарство. Аннет медленно села. Голова тут же закружилась, и перед глазами поплыли темные пятна. Пришлось ухватиться за край ложа, чтобы не упасть обратно. Ниса испуганно шагнула вперед, но девушка подняла руку, останавливая ее. — Не трогай меня. Служанка замерла. — Как пожелаете, госпожа. На подносе стояла глиняная чаша с водой, небольшой кубок с темным отваром и кусок мягкого хлеба. Аннет посмотрела на лекарство с таким отвращением, будто ей принесли яд. — Это от чего? — От слабости и дурноты. Лекарь сказал, что вы должны пить. — Лекарь много чего говорит, — сухо ответила Аннет. Ниса ничего не ответила. Только стояла с опущенной головой, смирная и тихая. В этой покорности было что-то мучительно знакомое. Так стояла сама Аннет перед магистром. Так она склоняла голову в Ватикане перед людьми, которые решали, где ей жить, что есть, с кем говорить и когда применять свой дар. Девушка взяла кубок. Запах был горьким, травяным. Сделав несколько маленьких глотков, она поморщилась и отставила лекарство. — Довольно. — Но лекарь сказал… — Довольно, — повторила Аннет уже тверже. Ниса тут же замолчала. В каюте вновь стало тихо. Только море продолжало биться о корабль, равнодушное к чужим страданиям. *** К полудню головная боль немного отступила. Лежать дальше Аннет не могла. В каюте было душно, стены будто приближались, а воздух становился тяжелее с каждым вдохом. Ей казалось, что если она проведет здесь еще один час, то снова начнет думать о кинжале. Только теперь кинжала у нее не было. Наверняка обыскали все вещи. Сундук, платье, постель, даже подушки. После вчерашнего Сулейман не позволит ей иметь при себе ничего острее деревянной ложки. Аннет с трудом поднялась и подошла к небольшому зеркалу. Вид был ужасный. Лицо бледное, почти прозрачное, под глазами залегли тени, волосы спутались и рассыпались по плечам. На шее виднелась тонкая красноватая линия. Девушка отвела взгляд. Ниса помогла ей переодеться в темно-синее платье из плотной ткани. Оно было скромнее тех нарядов, что она носила на Родосе, но сшито хорошо. Чужие руки уже распоряжались даже ее одеждой. — Я хочу выйти на палубу, — сказала Аннет, застегивая плащ. Служанка побледнела. — Мне не велено выпускать вас одну. — Тогда иди следом. — Госпожа… — Ниса, — Аннет впервые назвала ее по имени и повернулась к ней. — Я не собираюсь бросаться в море. Если бы хотела, то не просила бы тебя открыть дверь. Девушка не знала, помогли ли эти слова. Но спустя несколько мгновений служанка все-таки подошла к двери и тихо постучала. За ней тут же раздался мужской голос. Последовало короткое объяснение на арабском, после чего дверь открылась. У входа стояли двое стражников. Один из них, заметив Аннет, сказал другому, что пленница выглядит слишком слабой, чтобы пытаться бежать. Сказал негромко, уверенный, что она не поймет. Аннет поняла каждое слово. Она не стала отвечать. Только едва заметно усмехнулась. Вот оно. Новое положение. Теперь даже воздух ей выдавали под надзором, а люди рядом уже начинали говорить о ней так, будто ее здесь не было. Палуба встретила холодным ветром. Он ударил в лицо, растрепал волосы, заставил глаза заслезиться. После душной каюты морской воздух казался почти милостью. Аннет глубоко вдохнула и на мгновение прикрыла глаза. Вокруг шумел корабль. Матросы тянули канаты, кто-то отдавал короткие приказания, над парусами кричали чайки. Приказы она понимала не всегда полностью: в речи османов попадались чужие слова, быстрые обрывки, грубые морские выражения, которых не было в книгах Ватикана. Но общий смысл был ясен. Достаточно ясен, чтобы чувствовать себя не глухой пленницей, а пленницей, которая слышит слишком много. Вдали, в голубой дымке, уже угадывались берега. Еще не сам город, но предвестие чужой земли. Стамбул. Сердце неприятно сжалось. Родос остался позади. Антонио остался позади. Отец Григорий, Роза, церковь с цветными витражами, холодные каменные стены замка — все это теперь принадлежало прошлой жизни. Плохой, несчастной, но все же знакомой. А впереди был гарем. Аннет оперлась ладонью о деревянный борт. Море поднималось и опускалось тяжелыми темными волнами. Если смотреть долго, начинало казаться, будто корабль стоит на месте, а весь мир плывет мимо него. — Тебе позволили выходить? Голос прозвучал за спиной спокойно, но Аннет вздрогнула. Она обернулась. Сулейман стоял в нескольких шагах от нее. На нем был темный кафтан с меховой отделкой, поверх плеч наброшен плащ. Ветер чуть шевелил ткань, но сам он казался неподвижным, как высеченная из камня статуя. Рядом не было ни Ибрагима, ни визирей, только двое стражников держались на расстоянии. Аннет медленно присела в реверансе. — Ваше Величество. Горло неприятно кольнуло от произнесенных слов, и она тут же пожалела, что заговорила. Сулейман заметил это. — Болит? — Не смертельно, — сухо ответила она. В его глазах мелькнуло что-то опасное. — Ты решила шутить об этом? — Нет, Ваше Величество. Просто отвечаю на вопрос. Несколько мгновений они молчали. Ветер метался между ними, словно невидимый слуга, не знающий, кому подчиниться. — Ты понимаешь, что вчера произошло? — наконец спросил султан. Аннет опустила взгляд на свои пальцы, побелевшие от холода. — Да. — Тогда объясни мне. Она подняла глаза. — Вы хотите услышать раскаяние? — Я хочу услышать правду. Аннет тихо усмехнулась. Не весело. Устало. — Правда вам не понравится. — Я сам решу, что мне понравится. В его голосе снова появилась та самая властная нота, от которой у нее внутри все сжималось. Нота человека, привыкшего, что мир отвечает ему без промедления. Аннет повернулась к морю. — Я испугалась. — Меня? — Вас. И того, что вы со мной сделаете. И того, что со мной сделают во дворце. И того, что однажды я проснусь и уже не вспомню, какой была до всего этого. Сулейман не перебивал. Это было хуже. Когда человек кричит, ему можно отвечать. Когда молчит — каждое слово слышно слишком ясно. — Я всю жизнь принадлежала кому-то, Ваше Величество. Сначала родителям, потом Ватикану, потом магистру. Теперь вам. Все решают, где мне жить, кому служить, кого лечить, когда молчать. Вчера я решила, что хотя бы смерть смогу выбрать сама. Сказав это, Аннет почувствовала странное облегчение. Словно вытащила занозу, оставив после нее кровоточащую рану. Сулейман подошел ближе. Теперь между ними оставалось всего несколько шагов. — Твоя жизнь больше не принадлежит Ватикану. — Но и мне она не принадлежит. — Ты находишься под моей защитой. Аннет резко повернулась к нему. — Защитой? — тихо переспросила она. — Если бы овцу заперли в хлеву перед тем, как зарезать, ей тоже следовало бы благодарить за крышу над головой? Лицо султана потемнело. Ниса, стоявшая позади, едва слышно ахнула. Аннет сразу поняла, что зашла слишком далеко, но отступать было поздно. Гордость не позволила опустить глаза. — Осторожнее, Аннет, — произнес Сулейман. — Не всякую дерзость я стану прощать. — Я уже заметила, Ваше Величество, что милость правителей редко бывает бескорыстной. — А твоя благодарность, видимо, не существует вовсе. — Благодарность за что? За то, что меня увозят в гарем? За то, что за мной теперь ходят стражники? Или за то, что мне не дали умереть, чтобы я могла быть полезной? Последние слова дались тяжелее. Голос дрогнул, и Аннет сжала губы, ненавидя себя за эту слабость. Сулейман долго смотрел на нее. Его гнев не исчез, но стал холоднее, глубже. — Ты думаешь, я держу тебя только из-за дара? Аннет не ответила. Ответ был очевиден. — Я мог бы приказать связать тебя и держать под замком до самого Стамбула, — продолжил он. — Мог бы приставить к тебе евнухов и запретить даже открывать окно. После вчерашнего у меня есть на это все причины. — Тогда почему не сделали? — Потому что я не воюю с испуганными девчонками. Эти слова задели сильнее, чем угроза. — Я не девчонка. — Вчера ты держала кинжал у собственного горла, как ребенок, который решил наказать весь мир своей смертью. Аннет побледнела. — Вы ничего не знаете обо мне. — Знаю достаточно. — Нет, Ваше Величество. Вы знаете слухи. Знаете, что я лечу раны, знаете, что мои волосы забавляют ваших людей, знаете, что Папа Римский берег меня для себя. Но вы не знаете, каково это — жить только потому, что твоя смерть кому-то невыгодна. Сулейман отвел взгляд к морю. На его лице не было ни жалости, ни прежней насмешки. Только тяжелая задумчивость. Аннет вдруг испугалась, что сказала слишком много. В Ватикане за подобные слова ее бы наказали. Не всегда розгами. Иногда хватало запертой двери, лишенной прогулки, отобранных книг и долгих проповедей о смирении. — Если ты еще раз попытаешься навредить себе, — тихо сказал Сулейман, — я действительно запру тебя. Не из жестокости. Из необходимости. — Не называйте клетку необходимостью. — А ты не вынуждай меня делать ее теснее. Они снова замолчали. Где-то над головой хлопнул парус. Матросы крикнули друг другу, и корабль чуть изменил ход. Берег становился ближе. Аннет первой отвела взгляд. — Я читала о гаремах, — сказала она почти шепотом. — В книгах Ватикана. И слышала рассказы людей, бывавших при дворах восточных правителей. — И что же ты читала? — Что туда попадают девушки со всего света. Что их покупают, дарят, привозят после войн. Что они живут взаперти, учатся угождать одному мужчине и ненавидят друг друга за его милость. Что их красота становится оружием, а дети — щитом. Что одни поднимаются высоко, а другие исчезают так тихо, будто их никогда не было. Сулейман внимательно слушал. — Европейцы любят рассказывать о том, чего не понимают. — Возможно. Но пока все, что я видела, только подтверждает мои страхи. — Во дворце есть порядок. Есть законы. Есть Валиде-султан, которая отвечает за гарем. — Женщина, которая будет решать, насколько я удобна? — Женщина, которую ты будешь уважать. Аннет едва заметно склонила голову. — Как прикажете, Ваше Величество. Покорность в ее голосе была слишком ровной, чтобы быть настоящей. Сулейман это понял, но не стал говорить. — Ты будешь жить в гареме, — произнес он. — Но пока не как обычная наложница. От этих слов Аннет похолодела. — Пока? — Твое положение будет решено позже. — Значит, даже это мне не принадлежит. Сулейман сделал шаг ближе и остановился почти рядом. Теперь она чувствовала запах его одежды — мех, кожа, легкая пряность, чужая и дорогая. — Твоя судьба изменилась, Аннет. Чем быстрее ты это примешь, тем меньше боли причинишь себе. — Я не хочу принимать рабство только потому, что оно украшено шелком. Взгляд султана стал жестким. — Рабство? Ты видела, как живут настоящие рабы? — Я видела людей, которые не могут выбирать. Этого довольно. На этот раз он ничего не ответил. Только кивнул стражникам. — Проведите ее обратно. Ей еще рано долго стоять на ветру. Аннет хотела возразить, но силы внезапно покинули ее. Колени стали ватными, и пришлось ухватиться за борт. Ниса тут же подбежала, поддерживая ее под локоть. Это было унизительно. Сулейман заметил слабость, и в его взгляде вновь мелькнуло то странное выражение, которое Аннет никак не могла понять. Не злость. Не жалость. Скорее досада на то, что вещь, которую он решил сохранить, оказалась слишком живой. — Отдыхай, — сказал он уже тише. — Скоро мы прибудем. Аннет подняла на него глаза. — В новую клетку? — Во дворец. — Для меня это одно и то же, Ваше Величество. На этот раз она не дождалась ответа. Стражники двинулись следом, а Ниса осторожно увела ее с палубы. *** Стамбул встретил их шумом. Аннет стояла у небольшого окна в каюте и смотрела, как корабль медленно входит в гавань. Город поднимался над водой огромным живым существом. Купола, башни, минареты, каменные стены, дома, тесно прижатые друг к другу. Над всем этим плыл дым от очагов и тонкие крики птиц. С берега доносились голоса торговцев, удары молотов, скрип телег и незнакомые напевы. Это был не Ватикан и не Родос. Здесь все казалось слишком большим. Слишком громким. Слишком уверенным в собственной власти. Аннет вспомнила карты, которые видела в библиотеке. Константинополь. Царьград. Город, о котором христиане говорили с болью, а османы — с гордостью. Когда-то он был сердцем православного мира, теперь стал сердцем империи султана. Даже камни здесь, должно быть, помнили больше крови и молитв, чем любой человек мог выдержать. Корабль причалил. Дальше все происходило слишком быстро. Приказы, шаги, стража, закрытая повозка. Аннет почти не дали рассмотреть улицы. Только через узкие щели она видела куски чужой жизни: лавку с тканями, мальчика с корзиной хлеба, женщину в покрывале, старика у стены, янычара с неподвижным лицом. Люди вокруг говорили быстро. Где-то на арабском, где-то на языке, в котором Аннет улавливала лишь отдельные знакомые слова. Она понимала достаточно, чтобы разобрать приказ не подходить к повозке, слышала, как один из воинов назвал ее «девушкой Повелителя», и почувствовала, как по спине прошел холод. Девушка Повелителя. Так просто. Так легко. Одной фразой ее уже приписали к человеку, который даже не спросил, хочет ли она принадлежать кому-либо. Город пах морем, дымом, специями и людьми. Этот запах кружил голову. Ниса сидела напротив и молчала. Рядом, по обе стороны повозки, ехали стражники. Бежать было бы смешно. Даже если бы Аннет выпрыгнула прямо сейчас, она не знала бы, куда идти. Здесь каждый камень был чужим, каждый язык — ловушкой, каждый взгляд — возможной опасностью. Дорога к дворцу заняла не так много времени, но показалась вечностью. Когда повозка остановилась, Аннет услышала скрип больших ворот. Она вышла, поддерживаемая Нисой, и замерла. Перед ней раскинулся дворец. Не просто здание, а целый мир за стенами. Каменные ворота, внутренние дворы, кипарисы, дорожки, фонтаны, слуги, стража, белые стены и темные крыши. Все было устроено так, будто каждая тропинка знала свое место, каждый человек — свою обязанность, каждый взгляд — дозволенную высоту. Красиво. Невыносимо красиво. Аннет вдруг стало трудно дышать. Ватикан тоже был прекрасен. Родосский дворец тоже мог казаться уютным в солнечные дни. Но красота никогда не мешала людям держать ее взаперти. «Клетка может быть мраморной», — подумала она. — «Прутья от этого не исчезают». — Впечатляет? — раздался знакомый голос. Ибрагим стоял чуть в стороне, наблюдая за ней с обычным спокойствием. На нем был дорогой кафтан темного цвета, пояс украшала искусная пряжка, а у бедра висел меч. После ранения он выглядел бледнее, чем прежде, но держался прямо, будто сама слабость не имела права касаться его. Аннет не сразу ответила. — Теперь я понимаю, почему вы так гордитесь своей клеткой. Уголок его губ едва заметно дрогнул. — Во дворце лучше не произносить такие слова вслух. — Тогда зачем спрашивали? — Хотел понять, насколько быстро вы начнете искать неприятности. — И каков ответ? — Быстрее, чем следовало бы. Аннет отвернулась к фонтану. Вода тонкими струями стекала в мраморную чашу. Звук был мягким, почти успокаивающим. В другом месте она могла бы задержаться рядом, провести пальцами по холодному камню, рассмотреть узор. Здесь же даже фонтан казался частью порядка, в котором ей отвели место без ее согласия. — Султан ждет вас, — сказал Ибрагим. Она напряглась. — Сейчас? — Сейчас. — Я думала, меня сразу отведут в гарем. — Вы слишком много думаете о гареме. — Трудно не думать о месте, куда меня собираются заточить. Ибрагим посмотрел на нее внимательнее. — Гарем — не темница. Аннет медленно повернулась к нему. — Это говорят все, у кого есть ключи. На этот раз он не улыбнулся. — Вы умны, Аннет. Поэтому советую запомнить: здесь ум не спасает, если к нему не прилагается осторожность. — А смирение спасает? — Иногда. — Значит, выживают удобные. — Нет, — спокойно ответил Ибрагим. — Выживают те, кто понимает, где находится. Эти слова заставили ее замолчать. Не потому, что она согласилась. Потому что в них была правда. Ибрагим жестом велел следовать за ним. Они прошли через двор, затем по крытой галерее. Аннет старалась не смотреть по сторонам слишком жадно, но глаза сами цеплялись за детали: расписные изразцы, низкие двери, медные светильники, тяжелые ткани, полированные подносы в руках слуг. Все двигались тихо и быстро. Никто не задавал лишних вопросов. Но взгляды все равно скользили по ней. Белые волосы. Бледная кожа. Чужая одежда. Она была здесь пятном на дорогой ткани. За их спинами две девушки-служанки тихо переговаривались. Одна сказала, что это, должно быть, та самая пленница с Родоса. Вторая ответила, что Повелитель сам велел доставить ее во дворец и приставить охрану. Аннет поняла каждое слово, но не обернулась. Ибрагим заметил, как напряглись ее плечи. — На вас будут смотреть, — сказал он. — Я заметила. — И говорить будут тоже. Особенно если поймут, что вы их понимаете. — Значит, мне следует притвориться глупой? — Вам следует не отвечать на каждый взгляд вызовом. — А если взгляд будет оскорбительным? — Особенно тогда. Аннет поджала губы. — У вас много правил. — У дворца их больше. — И каждое придумано, чтобы человек не забывал свое место? — Чтобы дворец не превратился в базар. Она почти усмехнулась, но вовремя сдержалась. Сил спорить больше не было, а впереди ждал Сулейман. Возле дверей их остановили стражники. Ибрагим коротко сказал что-то на арабском, после чего двери открылись. Комната была просторной, но не такой пышной, как ожидала Аннет. Низкие диваны, ковер глубокого красного цвета, резной столик, несколько свитков и раскрытая книга. У окна стоял Сулейман. Без толпы слуг и воинов он почему-то казался еще опаснее. Аннет присела в реверансе. — Ваше Величество. Ибрагим едва заметно повернул голову. В его взгляде мелькнуло предупреждение, но Аннет сделала вид, что не поняла. Хотя поняла прекрасно. Здесь так не говорили. Здесь рядом с Сулейманом звучало другое слово — Повелитель. Она уже слышала его десятки раз с момента пленения. Но это слово застревало у нее в горле. Произнести его значило признать над собой власть не просто государя, а хозяина. А Аннет и так слишком долго называли чужую власть своей судьбой. — Оставь нас, Ибрагим. Тот склонил голову. — Как прикажете, Повелитель. Аннет едва заметно вздрогнула от того, как естественно прозвучало это обращение в его устах. Словно весь дворец дышал этим словом. Когда дверь закрылась, оставаться с султаном наедине стало особенно тяжело. Здесь, в его дворце, даже тишина принадлежала ему. Сулейман подошел к столу и жестом указал на подушки. — Садись. Она послушалась. На этот раз не из покорности, а потому что ноги все еще плохо держали. Султан занял место напротив. Между ними стоял небольшой столик с серебряным кувшином и чашами. — Как ты себя чувствуешь? — Лучше, Ваше Величество. Он чуть прищурился, будто снова отметил это обращение, но пока не стал поправлять. — Лекарь сказал, что слабость пройдет через несколько дней. — Если мне позволят отдыхать, возможно. — Тебе позволят. Аннет не стала благодарить. Сулейман заметил, но промолчал. — Теперь ты во дворце, — сказал он после короткой паузы. — Здесь ты будешь жить по нашим законам. — Я уже поняла. — Не перебивай. Она тут же замолчала. В голосе не было крика, но приказ ударил сильнее. Аннет сцепила руки на коленях, ногти впились в ткань платья. Перед ней сидел человек, который мог говорить спокойно именно потому, что не сомневался: его послушают. — Ты будешь жить в гареме под надзором Валиде-султан. Тебе дадут покои, служанку и все необходимое. Пока я не решу иначе, никто не имеет права причинять тебе вред или принуждать тебя к чему-либо без моего приказа. Слова «пока я не решу иначе» застряли в сердце занозой. — Как великодушно, — тихо произнесла она. Взгляд Сулеймана стал холодным. — Ты снова испытываешь мое терпение. — Нет, Ваше Величество. Просто пытаюсь понять, должна ли радоваться тому, что моя жизнь все еще зависит от чужого решения. — В твоем положении разумнее было бы радоваться тому, что я не отдал тебя тем, кто хотел бы узнать о твоем даре больше грубыми способами. Аннет побледнела. Он сказал это спокойно. Слишком спокойно. И оттого угроза показалась правдоподобнее. — Вы обещали, что меня не будут пытать. — И сдержал слово. — Пока это вам выгодно? Сулейман медленно поднялся. Аннет тоже хотела встать, но он остановил ее взглядом. — Ты видишь во мне только тюремщика, потому что так тебе проще ненавидеть. — А кем еще вы являетесь для меня? Он подошел к окну. За ним шумел дворец, полный людей, правил и чужих судеб. — Тем, кто может сделать твою жизнь лучше, чем она была в Ватикане. Аннет не выдержала и горько усмехнулась. — Простите, Ваше Величество, но все мои хозяева говорили примерно одно и то же. Эти слова повисли между ними. Сулейман обернулся. На этот раз в его глазах не было гнева. Только неприятное, тяжелое понимание. Возможно, он впервые услышал не дерзость, а усталость. — Я не твой хозяин. Аннет посмотрела на него почти с жалостью. — Тогда отпустите меня. Ответа не последовало. Этого было достаточно. Девушка медленно опустила глаза. — Вот видите. Сулейман вернулся на свое место, но больше не сел. Он остановился рядом со столиком, возвышаясь над ней. Не нарочно, но от этого Аннет все равно почувствовала себя меньше. — Ты не покинешь дворец, — сказал он твердо. — Не сейчас. Возможно, никогда. Прими это, если хочешь сохранить остатки сил. Сердце болезненно сжалось, но слез не было. Они будто иссякли еще на корабле. — А если я не смогу? — Сможешь. — Вы так уверены? — Люди привыкают ко многому. Аннет подняла на него глаза. — Это самое страшное, что вы сегодня сказали, Ваше Величество. Он нахмурился, но снова промолчал. За дверью послышались шаги. Сулейман, кажется, ждал этого. Через мгновение вошел Ибрагим и почтенно склонился. — Повелитель, Валиде-султан извещена о прибытии девушки. Аннет заметила, как изменилось лицо Сулеймана. Не сильно. Лишь на мгновение. Но она увидела: в этом дворце даже у султана были люди, с которыми следовало считаться. — Хорошо, — ответил он. — Ибрагим, проводи Аннет в отведенные покои. До моего распоряжения она не должна покидать гарем без сопровождения. — Как прикажете. Аннет медленно поднялась. — Значит, это все? — На сегодня — да. Она присела в реверансе. — Благодарю за ясность, Ваше Величество. Слова были вежливыми. Слишком вежливыми. Но Сулейман не остановил ее. Ибрагим открыл дверь, пропуская девушку вперед. В коридоре воздух показался холоднее. Аннет шла молча, стараясь держать спину прямо, хотя тело просило отдыха. — Вы опять сказали лишнее, — негромко заметил Ибрагим. Аннет не сразу ответила. Несколько служанок прошли мимо, низко склонив головы перед приближенным султана. Их взгляды, однако, задержались на белых волосах пленницы чуть дольше дозволенного. Девушка заметила это, но сделала вид, будто смотрит только перед собой. — Удивительно. Я думала, сказала меньше, чем хотела. — Здесь это не достоинство. — А что здесь достоинство? Ибрагим на миг задержал на ней взгляд. Потом, будто нарочно отгораживая их разговор от чужих ушей, произнес уже на латыни: — Silentium saepe prudentia est.* Аннет замерла почти незаметно. Латынь в его устах прозвучала неожиданно чисто. Без грубого акцента, без неуверенности. Язык, который она привыкла слышать в Ватикане от священников и учителей, вдруг ожил здесь, в сердце османского дворца. Ей стало неприятно от того, как быстро это задело. — Et veritas?* — так же тихо спросила она. Ибрагим едва заметно усмехнулся. — Истина хороша там, где за нее не отрезают язык. — В Ватикане мне говорили почти то же самое. — Тогда странно, что вы так плохо научились. — Я научилась. Просто устала. На это он ничего не ответил. Они остановились перед резными дверями, за которыми начинался другой мир. Женские голоса, тихий смех, шелест тканей, запах благовоний. Все это просачивалось наружу, будто предупреждение. Гарем. Аннет посмотрела на двери, и ей показалось, что они выше любых крепостных ворот Родоса. Там она хотя бы видела врага. Здесь врагами могли стать улыбки, поклоны, подаренные платки и случайно сказанные слова. Ибрагим повернулся к ней. — Запомните последнее правило на сегодня. — Еще одно? — Самое важное. Не считайте всех женщин внутри своими врагами. Но и не спешите считать их подругами. Аннет посмотрела на него. — Заботитесь обо мне? — О порядке. — Конечно. Он выдержал ее взгляд, затем снова перешел на латынь, почти беззвучно, чтобы стража не различила слов: — Cave, puella. Hic etiam flores spinas habent.* Аннет поняла сразу. И оттого стало только тяжелее. В Ватикане латынь была языком молитв, книг и запретов. Здесь она вдруг стала языком предупреждений. — Non sum puella vestra* — тихо ответила она. Ибрагим чуть склонил голову, будто признавая удар. — Пока нет, — произнес он уже на арабском. Эти два слова прозвучали хуже угрозы. Он кивнул страже, и двери открылись. Теплый воздух коснулся лица Аннет. Перед ней раскинулся гарем султана Сулеймана — роскошный, тихий, полный чужих глаз. Девушка сделала первый шаг внутрь. И в этот миг окончательно поняла: Сулейман спас ее от смерти не для того, чтобы подарить жизнь. Он просто привез ее туда, где даже жизнь должна была просить разрешения.