Судьба поневоле

      Двери распахнулись, и Аннет пришлось сделать шаг вперед.       Теплый воздух сразу окутал ее с головы до ног. После морского ветра и холодных переходов дворца он показался почти удушливым. Здесь пахло розовой водой, благовониями, сладким шербетом и дорогими тканями. Слишком много запахов сразу. Они кружили голову, липли к коже, забивались в горло.       Аннет невольно задержала дыхание.       Перед ней открылся большой зал. Не такой, каким она представляла гарем по рассказам в Ватикане. Там говорили о темных комнатах, запертых женщинах, решетках и евнухах. Здесь же все было залито мягким светом. На полу лежали ковры, у стен стояли низкие диваны с подушками, в центре тихо журчал фонтан. Вода тонкой струйкой падала в мраморную чашу, словно здесь и правда существовал покой.       На стенах блестели синие и зеленые изразцы. В медных подносах отражались огоньки ламп. На одном столике лежали гранаты и виноград, на другом — чаши с чем-то сладким. Несколько девушек сидели у фонтана и вышивали. Другие переговаривались у окна. Кто-то смеялся.       Смех оборвался не сразу.       Сначала одна девушка заметила вошедших. Потом вторая. Потом шепот пошел дальше, и через несколько мгновений на Аннет смотрели почти все.       Она почувствовала эти взгляды физически.       Они скользили по ее волосам, лицу, платью, шее. Особенно по шее. Тонкая красная полоска от кинжала, которую лекарь смазал мазью, все равно была заметна. Аннет захотелось прикрыть ее рукой, но она заставила себя не двигаться.       Нельзя.       Здесь любой жест заметят.       Ниса стояла рядом, почти за ее плечом. Бедная девушка будто старалась стать меньше, чтобы не привлекать к себе внимания. А вот Аннет, как назло, привлекала его слишком много. — Это она? — донесся шепот от фонтана. — С Родоса? — Посмотри на волосы. — Аллах, она как мертвая. — Не мертвая. Слишком гордо стоит. — Говорят, Повелитель сам велел привести ее. — Еще одна? — Тише, она услышит. — Да что она поймет?       Аннет медленно сжала пальцы в складках платья.       Поймет.       Она понимала достаточно. Не каждую тонкость, не каждое слово, сказанное быстро и с ленивой гаремной насмешкой, но общий смысл был ясен. Этого хватало, чтобы внутри снова поднялась знакомая горечь.       В Ватикане о ней тоже говорили так, будто она была вещью.       Только там шептались священники.       Здесь — женщины в шелках.       Разница оказалась не такой большой.       Ибрагим остановился у входа, будто дальше ему было идти нельзя или нежелательно. Его лицо оставалось спокойным, но Аннет заметила, как он быстро оглядел зал. Один взгляд — и сразу все понял: кто смотрит слишком нагло, кто шепчет, кто уже строит первые догадки. — Дальше вас проводят, — сказал он.       Аннет повернулась к нему. — Уже? — Вы в гареме. Здесь я вам больше не нужен.       Ей захотелось рассмеяться. Горько и некрасиво.       Еще вчера этот человек ловил ее, тащил к султану, стерег, говорил с ней, как с опасной пленницей. А теперь вдруг стал почти привычным лицом среди чужих стен. И вот даже он уходил. — Как быстро вы избавляетесь от ответственности, Ибрагим-паша.       Он чуть прищурился. — Не испытывайте терпение людей в первый же день. — Я еще даже не начала. — Вот этого я и опасаюсь.       Аннет отвела взгляд. На секунду ей захотелось сказать что-то резкое. Но сил уже было мало, а вокруг слишком много глаз.       Она тихо, почти себе под нос, произнесла: — Inter hostes sola.*       Ибрагим услышал. Взгляд его изменился. Совсем немного. Так, что никто, кроме Аннет, наверное, и не заметил бы. Он понял, но отвечать не стал.       В этот момент из глубины зала к ним поспешил человек в ярком наряде. Он двигался быстро, суетливо, но не глупо. Просто вся его суета казалась частью службы. Будто он одновременно видел всех, слышал всех и уже успел решить, какую новость первым разнесет гарем.       Рядом с ним шла женщина постарше. Темное платье, строгий взгляд, ни одного лишнего движения. Аннет сразу поняла: эта женщина здесь не для украшения. С ней считаются. — Ибрагим-паша, — женщина почтительно склонила голову. — Дайе-хатун. Валиде-султан ждет? — Ждет.       Яркий человек уже рассматривал Аннет так откровенно, что она едва удержалась от замечания. — Аллах-Аллах… — протянул он, всплеснув руками. — Вот уж не думал, что сегодня к нам приведут саму зимнюю луну. Или это снег на Родосе ожил и решил поселиться в гареме?       Несколько девушек тихо засмеялись.       Аннет посмотрела на него без улыбки. — На Родосе зимой тоже бывают живые люди.       Он замер.       Потом медленно повернул голову к Дайе. — Она понимает? — Похоже на то, — сухо ответила Дайе. — И говорит, — добавила Аннет.       Сюмбюль приложил руку к груди и сделал вид, что сражен. — Ох, госпожа, тогда мне придется быть осторожнее. Какая беда для бедного Сюмбюля. — Было бы неплохо.       Он округлил глаза. — Дайе-хатун, она еще и жалит. — Сюмбюль-ага, — строго сказала Дайе, — у Валиде-султан нет привычки ждать, пока вы насмотритесь на новую девушку. — Я не насматриваюсь. Я исполняю службу. Очень внимательно исполняю. — Исполняй молча.       Сюмбюль вздохнул так тяжело, будто его лишили последней радости жизни, но все же отступил на шаг.       Аннет уже хотела пойти следом за Дайе, когда одна из наложниц негромко произнесла: — Посмотрим, сколько она будет так держаться.       Аннет остановилась.       Девушка сказала это не слишком громко, но достаточно, чтобы ее услышали ближайшие подруги. Те тут же спрятали улыбки.       Аннет медленно повернулась. — Достаточно долго, чтобы вы устали смотреть.       Улыбка исчезла с лица наложницы.       В зале снова стало тихо.       Сюмбюль охнул. — Ой, плохо начинается…       Дайе резко посмотрела на Аннет. — Довольно. — Она первая начала. — Вы не на базаре, чтобы отвечать каждой. — А здесь принято молча позволять себя оскорблять? — Здесь принято думать, прежде чем говорить.       Аннет хотела ответить, но Ибрагим негромко произнес: — Аннет.       Только имя.       Но в этом имени было предупреждение. И, что хуже, заботливая расчетливость. Он не защищал ее. Он не был на ее стороне. Просто знал, чем может закончиться даже маленькая ссора в первый день.       Аннет заставила себя опустить глаза. — Простите. Я устала после дороги. — Усталость не оправдывает дерзость, — твердо сказала Дайе. — Тогда мне стоит молчать. — Вот это уже разумная мысль.       Сюмбюль одобрительно кивнул. — Видите? Гарем уже учит.       Аннет бросила на него взгляд. — Быстро же у вас тут начинают обучение. — А у нас, госпожа, жизнь такая. Кто медленно учится, тот потом быстро плачет.       Дайе повернулась и пошла вперед. — За мной.       Ниса тихо тронула Аннет за рукав. — Госпожа, пожалуйста… лучше не спорьте.       Аннет посмотрела на нее. Ниса была бледна и напугана. Не за себя даже. За нее.       Это немного остудило. — Я постараюсь. — Постараться мало. — Здесь все говорят загадками?       Ниса опустила глаза. — Нет. Просто прямо говорить опасно.       Аннет не ответила.       Они пошли через зал. С каждым шагом шепот за спиной становился тише, но неприятное ощущение не исчезало. Девушки смотрели на нее, как на странное животное, привезенное с войны. Кто-то с завистью. Кто-то с опаской. Кто-то уже с ненавистью.       Аннет слышала обрывки: — Говорят, у нее дар. — Какой еще дар? — Лечит раны. — Ведьма? — Не ведьма, раз Повелитель привез. — Повелителю нравятся странные. — Хюррем-султан это не понравится. — Махидевран тоже.       Имена задели слух.       Хюррем.       Махидевран.       Аннет не знала этих женщин, но по тому, как их имена произнесли, поняла главное: они значили много. И если ее появление уже связывали с их недовольством, значит, покоя здесь не будет.       Она тихо выдохнула и прошептала: — Nondum intravi, iam oderunt.*       Сюмбюль тут же вытянул шею. — Опять что-то сказали? — Молилась. — Очень вы часто молитесь, когда злитесь.       Аннет впервые посмотрела на него почти с интересом. — А вы часто замечаете то, что не должны? — Это мой дар, госпожа. — Опасный дар. — В гареме все дары опасны.       Дайе резко обернулась. — Сюмбюль. — Молчу. Все, молчу. Я тень. Меня нет. — Тени тоже иногда слишком шумные, — сказала Аннет.       Сюмбюль прижал ладонь к груди. — Дайе-хатун, заберите ее скорее к Валиде, пока она меня не убила словами.       Дайе не улыбнулась, но в глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на усталое веселье.       Они свернули в более тихий коридор. Здесь уже не было наложниц, только служанки, которые быстро проходили мимо с подносами, тканями и кувшинами. Стены украшали синие изразцы с тонким узором, пол устилала длинная дорожка. В нишах горели небольшие лампы. Зал с фонтаном остался позади, но Аннет все еще слышала отдаленный смех.       Она вдруг поняла, что не запомнила дорогу.       Один поворот, второй, узкий проход, снова поворот. Все красиво, все похоже. Если ее оставить здесь одну, она не найдет выхода.       Наверное, так и надо.       Дайе остановилась перед резными дверями. — Слушай внимательно, — сказала она, повернувшись к Аннет. — Перед Валиде-султан говорить только тогда, когда тебя спрашивают. Не перебивать. Не смотреть слишком пристально. Не спорить. — А если она спросит мое мнение? — Тогда отвечать коротко. — А если коротко не получится? — Значит, получится плохо.       Сюмбюль кивнул. — Очень плохо.       Аннет устало посмотрела на них. — Вы оба удивительно утешительны. — Мы не для утешения, — сказала Дайе. — Мы для порядка.       Это было сказано без злобы. И именно поэтому прозвучало особенно неприятно.       Ниса шепнула: — Голову ниже, госпожа.       Аннет едва заметно кивнула.       Двери открылись.       Покои Валиде-султан были совсем другими.       Там не было шума общего зала, не было девичьего смеха, не было суеты. Воздух здесь был прохладнее, аромат тоньше. Розовая вода, дерево, немного дыма от благовоний. На полу лежал тяжелый ковер, у стен стояли низкие диваны с дорогими подушками. Ткани у окон были плотными, темными, с золотой нитью. На небольшом столике стояла серебряная чаша с фруктами, рядом — кувшин и тонкие чашки.       Все выглядело спокойно.       Слишком спокойно.       У окна сидела женщина.       Аннет сразу поняла, что это Валиде-султан. Не потому, что та была старше. И не из-за украшений, хотя они были дорогими. Просто вокруг нее все будто становилось тише. Даже Сюмбюль перестал двигаться лишний раз.       Дайе склонила голову. — Валиде-султан, девушка прибыла.       Сюмбюль тоже поклонился, на этот раз без привычных ужимок.       Аннет присела в реверансе. Так, как ее учили. По-европейски. Спина ровная, взгляд опущен, движение сдержанное. Она сразу почувствовала, что кланяется не так. Не так, как принято здесь. Дайе это заметила. Сюмбюль тоже.       Валиде — тем более. — Подойди ближе, — сказала она.       Голос оказался спокойным. Не жестоким. Но Аннет сразу поняла: этим голосом можно было остановить целую комнату.       Она сделала несколько шагов вперед.       Валиде долго рассматривала ее. Без явного удивления. Без жалости. Взгляд задержался на волосах, на бледном лице, на шее.       Аннет стало мерзко от того, что каждый теперь будет смотреть туда. — Значит, ты и есть Аннет Джентиле. — Да, Ваше Высочество. Валиде холодно: — Валиде-султан. — Простите? Дайе тихо, но твердо: — Перед вами Валиде-султан, мать Повелителя. Так к ней и обращаются. Аннет понимает, что ее снова переучивают, и отвечает: — В моем мире к матерям государей обращаются иначе. — В твоем мире ты больше не живешь,- твердо отвечает Валиде-султан. Аннет сглотнула комок в горле. Снова. Снова ей указывают на то, чего они же и лишили. И почему, Господь, не позволил забрать ее душу. — С Родоса? — Да. — Католичка? — Да.       Валиде чуть прищурилась. — Ты не боишься отвечать так прямо?       Аннет подняла глаза, но тут же вспомнила предупреждение Дайе и снова опустила. — Мне нечего скрывать в этом. — Во дворце всегда есть что скрывать.       Сюмбюль шумно сглотнул, будто уже почувствовал, куда клонится разговор.       Валиде поставила чашу на столик. — Мне сказали, ты знаешь арабский. — Знаю. — И латынь.       Аннет напряглась. — Да. — Еще языки? — Итальянский, испанский, английский. Немного греческий. Не так хорошо, как хотелось бы.       Сюмбюль тихо присвистнул, но тут же сделал вид, что это был вдох.       Валиде не изменилась в лице. — Для девушки из крестьянской семьи это много.       Аннет почувствовала укол.       Конечно. Ей уже успели рассказать. — Мои родители продали меня слишком рано, чтобы я успела остаться только крестьянской дочерью.       Дайе чуть заметно повернула голову.       В комнате стало тише.       Валиде смотрела на Аннет без прежней холодности, но и без мягкости. — Ватикан дал тебе образование. — Ватикан дал мне книги, учителей и стены. — Иногда стены спасают жизнь. — Иногда просто мешают понять, что ты все равно пленница.       Это вырвалось быстрее, чем следовало.       Сюмбюль прикрыл глаза.       Дайе тихо выдохнула.       Валиде не разгневалась. Это было хуже. Она просто запомнила. — Здесь не Ватикан, — сказала она. — Мне уже говорили. — Значит, тебе придется быстрее это понять.       Аннет молчала. — Ты знаешь, где находишься? — В гареме султана. — В моем гареме, — поправила Валиде. — И пока ты здесь, ты живешь по моим правилам.       Моим.       Аннет почувствовала, как это слово легло между ними, тяжелое и окончательное. — Султан велел дать тебе покои, служанку и защиту. Его воля будет исполнена. Никто не тронет тебя без разрешения. — Я благодарна Его Величеству за сохраненную жизнь.       Тишина стала такой плотной, что Аннет услышала, как где-то в комнате тихо потрескивает свеча.       Сюмбюль перестал дышать.       Дайе закрыла глаза на одно мгновение.       Валиде медленно подняла брови. — Его Величеству?       Аннет поняла. Конечно, поняла. И все же именно эти слова сами сорвались с языка. Так было правильно. Так ее учили. Так она могла хотя бы на миг удержаться за прежний мир. — Я привыкла к такому обращению, Валиде-султан. — Отвыкай.       Сказано было коротко.       Без гнева.       Без обсуждения. — Здесь его называют Повелителем. Ты тоже будешь.       Аннет сжала пальцы. — Для меня это непривычно. — Многое будет непривычно. — Не всякая привычка плоха. — А не всякая уместна.       Аннет опустила глаза.       Ей захотелось сказать, что слова имеют значение. Что «Ваше Величество» — это обращение к государю. А «Повелитель» звучит так, будто она уже признала его власть над собой не как над подданной, а как над рабыней. Но объяснять это Валиде было бесполезно. Она поймет. И все равно не примет.       Аннет едва слышно произнесла: — Nomen mutat vinculum.*       Валиде сразу заметила. — Что ты сказала?       Аннет подняла взгляд. — Что имя меняет оковы, Ваше Высочество.       Сюмбюль сделал такое лицо, будто мысленно уже попрощался с ней.       Дайе резко сказала: — Аннет.       Но Валиде подняла руку, останавливая ее. — Пусть говорит. Сегодня она еще думает, что слова могут защитить.       Аннет стало холодно. — А разве не могут? — Могут. Если знать, когда их произносить.       Валиде поднялась. Все в комнате тут же склонились ниже. Даже воздух будто поменялся. Аннет тоже присела, но снова неправильно. Европейское движение, европейское воспитание, европейская упрямость.       Валиде подошла ближе. — Посмотри на меня.       Аннет подняла глаза.       Теперь она могла рассмотреть ее лицо лучше. Это было лицо женщины, которая слишком долго жила внутри власти, чтобы верить в жалость. Но и глупой жестокости в ней не было. Валиде смотрела не как мучитель. Скорее как хозяйка большого дома, куда внесли вещь, от которой может загореться весь дворец. — Ты красива, образованна и, как мне сказали, обладаешь необычным даром. Это делает тебя не счастливой, а опасной. Для себя в первую очередь.       Аннет молчала. — Девушки здесь могут возненавидеть тебя еще до того, как узнают твой голос. Потому что ты пришла не как все. Потому что о тебе уже говорят. Потому что султан привез тебя после победы. — Я этого не просила. — Это никого не волнует.       Слова были жестокими именно потому, что были правдой. — Я не хочу ничьего места, — тихо сказала Аннет. — В гареме место занимают даже те, кто утверждает, что не хочет.       Аннет опустила взгляд.       Валиде вернулась на свое место. — Пока тебе дадут отдельные покои. Ниса останется при тебе. Без моего разрешения ты не ходишь по гарему. В сад не выходишь. С девушками не споришь. Если тебя зовут — приходишь. Если тебе велят молчать — молчишь. Все просьбы через Дайе или Сюмбюля.       Сюмбюль с готовностью кивнул. — Через меня можно, я добрый.       Дайе посмотрела на него. — Иногда. — Дайе-хатун, вы раните меня при новой госпоже.       Аннет неожиданно почти улыбнулась, но быстро спрятала это.       Валиде заметила и это. — Смех здесь тоже должен знать время и место.       Улыбка исчезла сама. — Да, Валиде-султан. — Твою одежду заменят. Гарем не место для чужих платьев.       Аннет напряглась. — Моя одежда неприлична? — Она чужая. — Это не одно и то же. — Для порядка — одно.       У Аннет пересохло во рту.       Платье было всего лишь тканью. Но почему-то именно это задело. Сначала отняли дорогу назад, потом книги, потом молитву поставили под разрешение, теперь одежду. Шаг за шагом от нее отрезали прежнюю жизнь. Не грубо. Не сразу. Аккуратно, как снимают старую кожу. — Как пожелаете.       Валиде посмотрела на нее внимательно. — Ты говоришь правильно, но думаешь иначе.       Аннет не ответила. — Это видно. — Мне запретят и думать?       Дайе резко втянула воздух.       Сюмбюль прошептал: — Ох, Аллах…       Но Валиде снова не разгневалась. Только лицо ее стало строже. — Нет. Думать тебе не запретят. Но если каждая твоя мысль будет выходить через рот, долго ты здесь не продержишься.       Аннет опустила глаза. — Я поняла. — Нет. Ты услышала. Понимать начнешь позже.       Эти слова ударили неожиданно сильно. Не из-за угрозы. Из-за того, что Валиде говорила как человек, который видел слишком много таких девушек. Гордых, испуганных, красивых, умных. А потом видел, что с ними делал дворец. — Ступай, — сказала Валиде. — Отдохни. Сегодня я спишу твою дерзость на усталость. Завтра — уже нет.       Аннет присела в реверансе. — Благодарю. — И запомни, Аннет. Здесь не нужно быть слабой. Но слишком открытая сила привлекает ножи.       Аннет подняла глаза.       Валиде уже отвернулась к Дайе. — Проводи ее.

***

      В коридоре Сюмбюль первым шумно выдохнул. — Госпожа Аннет, я вас умоляю, если вы собираетесь так разговаривать со всеми, предупредите меня заранее. Я хотя бы сяду.       Аннет устало посмотрела на него. — Я старалась говорить вежливо. — Вот это меня и пугает. Что же будет, когда вы перестанете стараться?       Дайе бросила на него строгий взгляд. — Сюмбюль. — Что? Я переживаю за порядок. И немного за себя.       Аннет вдруг почувствовала, что ей хочется улыбнуться. Не потому, что стало легче. Просто Сюмбюль был настолько живым среди этого давящего порядка, что на миг казался почти спасительным. — Вы всегда так много говорите? — Всегда? Нет. Иногда я ем.       Дайе устало закрыла глаза. — Идемте.       Они пошли по другому коридору. Здесь было тише. Из-за одной двери доносилось пение. Где-то смеялись девушки. За тонкой занавесью мелькнули руки служанки с подносом. Аннет старалась запоминать путь, но коридоры путались. Изразцы, повороты, ковры, занавеси. Все красиво. Все одинаково чужое. — Сколько здесь женщин? — спросила она.       Сюмбюль оживился. — Много. Очень много. Если всех собрать в одном месте, даже я устану разговаривать. — Сомневаюсь. — Ох, она уже меня знает.       Дайе ответила серьезнее: — Достаточно, чтобы быть осторожной с каждой. — Каждая может быть врагом? — Каждая может стать свидетельницей.       Аннет медленно повернула к ней голову. — Это хуже. — Быстро учишься. — Вынуждена.       Дайе посмотрела на нее почти одобрительно, но тут же спрятала это выражение.       Они остановились перед дверью в конце небольшого перехода. Сюмбюль хлопнул в ладони, и две служанки открыли створки. — Вот ваши покои. Смотрите, не так уж плохо. Есть окно, есть ложе, есть вода. Некоторые мечтают о большем годами.       Аннет вошла.       Комната была небольшой, но уютной. У стены стояло низкое ложе с подушками и светлым покрывалом. На полу лежал темно-красный ковер. Возле окна — небольшой столик, кувшин с водой, медная чаша, несколько фруктов на блюде. У другой стены — резной сундук. В углу стояла жаровня, от которой поднималось мягкое тепло. На полке лежали полотенца, рядом — чаша с розовой водой.       Окно было закрыто деревянной решеткой.       Аннет подошла к нему первым делом.       За решеткой виднелся сад. Только кусочек: кипарис, дорожка, край фонтана. На ветке сидела маленькая птица. Она встряхнула крыльями и тут же перелетела на другое дерево.       Аннет смотрела на нее, пока глаза не защипало. — Не темница, видите? — сказал Сюмбюль. — У темниц тоже бывают окна.       Он замолчал.       Дайе подошла к столу и осмотрела кувшин, чашу, покрывало. Будто проверяла не удобство, а безопасность. — Здесь вы будете жить, пока Валиде-султан или Повелитель не распорядятся иначе. Ниса останется с вами. Еду принесут. Одежду тоже. — Мои вещи?       Ниса поставила у стены небольшой узел.       Аннет сразу заметила, что вещей мало. Пара платьев, гребень, ленты. Молитвенник. И больше почти ничего. — Книги? — спросила она.       Дайе ответила не сразу. — Их проверяют. — От чего? — От всего, что может быть опасно.       Аннет медленно повернулась к ней. — Книга? — После того, что случилось на корабле, проверять будут все.       Кожа на шее будто снова заболела.       Аннет коснулась пальцами тонкой раны и тут же опустила руку. — Молитвенник тоже проверяли? — Да. — Господа тоже надо пропустить через ваших стражников?       Ниса побледнела.       Сюмбюль тихо прошептал: — Вот сейчас было лишнее.       Дайе посмотрела на Аннет строго. — Такие слова могут дорого стоить.       Аннет тихо сказала на латыни: — Etiam oratio custoditur.* — Что это значит? — спросила Дайе. — Что я хочу помолиться. — Молитесь. Но без громких речей о стражниках и Господе. — Даже молитва должна быть тихой? — Здесь — да.       Аннет устало усмехнулась. — Удивительное место. Даже Бог должен не нарушать порядок.       Сюмбюль схватился за грудь. — Дайе-хатун, я точно поседею раньше времени. — Ты уже давно должен был, — сухо ответила Дайе.       Аннет впервые за весь день почти рассмеялась. Тихо, коротко, но все же. Смех тут же оборвался, будто она сама испугалась этого звука.       Дайе заметила, но ничего не сказала.       Сюмбюль сделал вид, что стряхивает пыль с рукава. — Ну вот. Уже лучше. Значит, не все потеряно. — Потеряно достаточно.       Он посмотрел на нее чуть мягче. — В гареме все что-то потеряли, госпожа. Просто не все показывают.       Эта фраза прозвучала неожиданно серьезно. Аннет подняла на него глаза, но Сюмбюль тут же снова стал прежним. — Но зато у нас отличные сладости. Это иногда помогает.       Дайе направилась к двери. — Отдыхайте. Позже принесут одежду. Ниса знает, что делать. Без разрешения не выходить. — Даже если я заблужусь в собственной комнате? — В комнате можешь заблуждаться сколько угодно.       Аннет невольно улыбнулась краешком губ.       Дайе посмотрела на нее и вдруг сказала тише: — Ты думаешь, что все здесь хотят тебя сломать. Некоторые просто хотят, чтобы ты прожила дольше одного дня.       Аннет не нашлась, что ответить.       Дайе не стала ждать. — Сюмбюль. — Иду, иду.       У двери Сюмбюль обернулся. — Госпожа Аннет, последний совет. В гареме опаснее всего не те, кто шипит. Опаснее те, кто гладит по голове. — Вы из каких?       Он улыбнулся. — Я? Я тот, кто предупреждает, что гладить могут против шерсти.       Дайе подтолкнула его взглядом, и они вышли.       Двери закрылись мягко. Почти без звука.       Но Аннет все равно почувствовала это как удар.       Некоторое время она стояла посреди комнаты. Потом медленно подошла к ложу и села. Силы будто вытекли разом. Все, что она держала перед Валиде, Дайе, наложницами, Сюмбюлем, теперь рассыпалось. Спина согнулась, руки легли на колени, пальцы начали дрожать.       Ниса молча налила воды. — Выпейте, госпожа.       Аннет взяла чашу. Вода была прохладной. Она сделала несколько глотков и закрыла глаза. — Ты давно здесь? — С детства, госпожа. — И привыкла?       Ниса помолчала. — Я не знаю другой жизни.       Аннет открыла глаза.       Вот оно.       Самое страшное было не в том, что люди привыкают. Самое страшное — когда они уже не помнят, к чему именно привыкли. — Тебе здесь плохо? — спросила Аннет.       Ниса испугалась самого вопроса. — Мне… мне служить здесь честь.       Слова были правильные. Слишком правильные.       Аннет горько улыбнулась. — Я спросила не то, что надо говорить.       Ниса опустила глаза. — Тогда я не знаю, что ответить.       Аннет не стала мучить ее дальше.       За окном снова защебетала птица. Где-то вдалеке засмеялись женщины. Может, уже обсуждали ее. Белые волосы, Родос, дар, Сулейман, шея, дерзость перед Валиде. К вечеру каждая деталь станет слухом. К утру слухи станут правдой для тех, кому так удобнее.       Аннет поставила чашу на столик и коснулась пальцами решетки на окне.       Дерево было гладким.       Теплым.       Почти приятным.       Она тихо прошептала: — Domine, noli me frangere.* — Госпожа? — спросила Ниса.       Аннет не обернулась. — Молитва. — О чем?       Аннет смотрела на птицу за окном. — О том, чтобы меня не сломали раньше, чем я пойму, как здесь выжить.       Ниса ничего не ответила.       В Ватикане Аннет учили смирению.       На Родосе — терпению.       Здесь ее будут учить покорности.       Только никто так и не спросил, хочет ли она учиться.       Она пережила море, султана и собственный страх.       Теперь ей предстояло пережить гарем.