Судьба поневоле

      Утро началось с того, что Аннет попыталась встать без разрешения.       Не потому, что чувствовала себя достаточно хорошо. Как раз наоборот: тело казалось тяжелым, будто за ночь его наполнили мокрым песком, голова отзывалась тупой болью при каждом движении, а во рту все еще держался горький привкус лекарственного настоя. Но именно поэтому ей и нужно было подняться. Лежать под присмотром, ждать, пока Ниса подаст воду, пока лекарь позволит сесть, пока кто-нибудь решит, можно ли ей открыть окно, — все это слишком быстро возвращало ощущение клетки. Только теперь клетка была мягкой, заботливой, с чистыми простынями, лекарственными травами и людьми, которые говорили: «Это для вашей безопасности».       Аннет сидела на краю тахты, босыми ногами касаясь прохладного пола, и пыталась понять, что хуже: слабость в теле или раздражение от того, что эта слабость делает ее послушной против воли. Комната после ночи болезни была прибрана, но не до конца. Запах уксуса, мяты и горьких трав все еще держался в воздухе, впитавшись в ткани, в мокрые полотна у таза, в деревянный столик, на котором теперь стояли только вода, отвар и маленькая чашка с чем-то мутным. Окно было открыто, и сквозь резную решетку входил холодный утренний воздух. Он шевелил край светлой занавеси, приносил запах влажного сада и где-то совсем далеко — звук фонтана. После ночного жара этот воздух казался почти роскошью, но даже он не отменял охранника у двери.       Дверь была открыта. И это, пожалуй, злило сильнее всего. Замка больше не было слышно. Вместо него за порогом стоял евнух, а чуть дальше в коридоре время от времени проходили служанки, которые тут же замолкали, когда оказывались рядом с покоями Аннет. Сулейман выполнил обещание или что-то похожее на него: ее больше не запирали. Но дворец умел менять форму контроля так изящно, что спорить с ним становилось почти неловко. Закрытая дверь была грубостью. Открытая дверь под охраной — заботой. И от этой разницы Аннет хотелось смеяться, но сил на смех не было.       Она медленно поднялась. Пол качнулся не сразу, а через мгновение, словно сначала позволил ей поверить в победу. Аннет ухватилась за край тахты, переждала темное пятно перед глазами и выпрямилась уже осторожнее. На ней была тонкая ночная рубашка и накинутый поверх легкий домашний халат из мягкой ткани цвета теплого молока. Ниса накануне заплела ей волосы в слабую косу, чтобы они не мешали лекарю, но к утру белые пряди выбились у висков и теперь липли к коже. Аннет машинально потянулась к поясу, чтобы затянуть его крепче, и в этот момент дверь из внутренней комнатки распахнулась. — Нет.       Ниса сказала это таким тоном, будто застала ее не у тахты, а на краю дворцовой крыши. Она несла сложенное покрывало и чашу с водой, но, увидев Аннет на ногах, едва не уронила и то и другое. За ночь Ниса будто постарела на несколько лет: глаза покраснели, лицо было бледнее обычного, а движения стали резкими от недосыпа. На ней было простое темно-синее платье, рукава закатаны, покрывало на голове сбилось чуть набок. Она всегда старалась выглядеть аккуратно, особенно при чужих, но сейчас в этой маленькой небрежности было больше правды, чем в любом дворцовом поклоне. — Я даже еще ничего не сделала, — сказала Аннет, стараясь говорить ровно. Голос звучал слабее, чем ей хотелось, и это сразу испортило попытку выглядеть независимой. — Вы стоите, — Ниса поставила чашу на столик и быстро подошла к ней. — После ночи с ядом, после жара, после того, как лекарь сказал «лежать» так ясно, что даже Сюмбюль-ага понял бы с первого раза. — Не уверена, что Сюмбюль-ага заслужил такую веру в его послушание, — устало ответила Аннет, но тут же снова ухватилась за край тахты, потому что пол под ногами предательски дрогнул.       Ниса заметила это, конечно. Она вообще теперь замечала слишком много: как Аннет медленнее моргала, как держалась за ткань, как старалась не показывать, что каждое движение забирает больше сил, чем должно. — Вот, — сказала Ниса уже не сердито, а почти со слезами. — Видите? Я не спорю с вами из вредности. Я всю ночь сидела здесь и считала ваше дыхание, потому что боялась, что если перестану считать, оно остановится. А утром вы встаете так, будто между вами и вашим телом идет война, и вы непременно должны победить.       Аннет хотела ответить привычно — легко, с уколом, чтобы отогнать лишнюю нежность, — но слова не вышли. Ниса не причитала ради порядка. Она действительно испугалась. В ее голосе еще оставалась та ночная дрожь, которая появляется у людей, слишком долго сидевших рядом с чужим дыханием и боявшихся, что следующее не придет. — Я знаю, — сказала Аннет тише. — Просто если я буду лежать еще один день и ждать, пока мне разрешат даже сесть, мне начнет казаться, что я вернулась не в жизнь, а в ожидание чужого решения.       Ниса смотрела на нее так, будто хотела возразить сразу, но не могла не понять. Она сама жила среди разрешений, запретов и приказов. Только привыкла называть это порядком. — Тогда давайте договоримся, — произнесла она после паузы, уже мягче. — Вы не изображаете здоровую только потому, что ненавидите быть слабой. А я не буду каждые три шага напоминать вам о смерти, если вы будете хотя бы иногда слушать меня раньше, чем начнете падать.       Аннет посмотрела на нее с почти настоящим удивлением. — Это ты сейчас торгуешься со мной?       Ниса смутилась, но отступать не стала. — Кажется, да. — Осторожно. Во дворце это может плохо закончиться. — Для меня или для вас?       Аннет впервые за утро улыбнулась. Слабо, но искренне. — Для обеих, если ты научишься слишком хорошо.       Ниса выдохнула, будто улыбка Аннет была лучшим доказательством, что та действительно вернулась. Она помогла ей сесть обратно, не навязывая движения слишком грубо, а просто поддержав за локоть в нужный момент. Аннет позволила. Еще вчера такая помощь показалась бы ей очередным доказательством беспомощности; сегодня она слишком ясно помнила, как легко пол мог исчезнуть из-под ног. Пришлось признать, что иногда достоинство действительно не исчезает от того, что кто-то подает руку. Правда, признавать это было неприятно даже самой себе. — Мне надо одеться, — сказала Аннет, когда дыхание стало ровнее. — Я не буду весь день лежать в ночной рубашке, пока за дверью весь гарем решает, сколько раз я умерла и воскресла.       Ниса нахмурилась, но спорить сразу не стала. Она отошла к сундуку, достала простое светлое платье из мягкой ткани и темно-серый верхний кафтан с тонкой голубой вышивкой у рукавов. Одежда была закрытой, удобной, почти скромной по местным меркам, но все равно чужой. Ватиканские платья держали тело в строгости. Османские ткани обволакивали, скользили, требовали привыкания к собственной мягкости. Аннет все еще не понимала, что раздражает ее сильнее: когда одежда сковывает или когда слишком ласково напоминает, что теперь ее внешний вид тоже часть чужого порядка.       Ниса помогала молча. Она не стала звать других служанок, и Аннет была благодарна ей за это. Каждый лишний взгляд сегодня казался бы прикосновением к больному месту. Ниса осторожно распустила косу, расчесала волосы гребнем из темного дерева, заплела верхние пряди так, чтобы они не падали на лицо, а остальные оставила свободно лежать по спине. Аннет смотрела в маленькое зеркало на столике и почти не узнавала себя: слишком бледная кожа, темные тени под глазами, губы без цвета, но взгляд живой. Упрямо живой. Этого было достаточно, чтобы не лечь обратно. — Если лекарь узнает, что я помогла вам одеться, он будет ругаться на меня, — сказала Ниса, завязывая пояс. — Скажи ему, что я угрожала читать ему вслух латинский трактат, если ты откажешься. — Он не испугается. Он пережил ночь с вами и Повелителем в одной комнате.       Аннет тихо выдохнула, почти смеясь, но имя Сулеймана тут же изменило воздух между ними. Ниса заметила это и отвела взгляд к складкам кафтана, будто там вдруг обнаружилась сложность, требующая полного внимания. Аннет не стала спрашивать, что именно видела Ниса ночью, что слышала, когда она сама была между жаром и тем странным светлым местом. Иногда незаданный вопрос оставался единственной милостью, которую можно было дать себе и другому.       В дверь постучали. Не осторожно, как служанки, и не властно, как Дайе. Стук был быстрым, возмущенным, узнаваемым еще до голоса. — Если госпожа Аннет уже решила победить смерть, лекаря и здравый смысл, могу я войти с завтраком до того, как она начнет побеждать голод?       Ниса закрыла глаза с выражением человека, которому одновременно хочется рассмеяться и отругать. — Сюмбюль-ага. — Если ты скажешь ему, что я стояла, он устроит представление на весь коридор, — тихо предупредила Аннет. — Он и без этого устроит.       Ниса открыла дверь, и Сюмбюль вошел так, будто пытался держаться прежним Сюмбюлем и не совсем справлялся. На нем был чистый кафтан сливового цвета, пояс завязан безупречно, шапка сидела ровно, но лицо выдавало ночь без сна. Под глазами легли темные тени, а взгляд, обычно подвижный и насмешливый, на миг остановился на Аннет слишком серьезно. За ним две служанки внесли завтрак, но сами подносы не поставили сразу: Сюмбюль лично проследил, где они стоят, кто их держит, кто касается чаш, и только после этого позволил поставить еду на столик у окна.       Завтрак был почти демонстративно простым: теплый хлеб, мягкий сыр, оливки, кусочки яблока, гранатовые зерна, отвар из трав, вода. Ни меда, ни корицы, ни сладкого теста. Аннет заметила это и почувствовала, как желудок все равно сжался от одного воспоминания. Сладость во рту, липкие пальцы, золотая капля на ковре. Тело помнило быстрее, чем разум. Сюмбюль заметил ее взгляд и вдруг заговорил тише, без обычного театрального вздоха: — Сегодня все проверено. Дважды мной, один раз Нисой, один раз лекарем, и еще один раз мной, потому что после лекаря я никому не доверяю. Он человек ученый, а ученые иногда так смотрят в свои травы, что не видят миску перед носом. Никто неизвестный к подносам не подходил. Воду принесли из другого кувшина. Хлеб резали при мне. Если в этом завтраке есть опасность, то только для моего сердца, потому что я с утра уже десять раз умер от тревоги.       Аннет посмотрела на него. Ей вдруг стало ясно, что за этой многословностью он прячет не только страх, но и вину, хотя вины его не было. Его имя использовали как ключ к ее доверию. И теперь он пытался закрыть эту дыру собственными руками, суетой, проверками, словами, контролем каждой чаши. — Я знаю, что это был не ты, — сказала она.       Сюмбюль уже открыл рот, видимо, собираясь выдать очередную длинную речь о завтраке, врачах и несчастной судьбе евнухов в этом дворце, но после ее слов замолчал. Рука, которой он поправлял пояс, застыла на середине движения. — Вы так говорите, будто это просто, госпожа, — произнес он наконец. Голос у него стал ниже, почти без привычной певучести. — А я всю ночь слышал одно и то же: «поднос от Сюмбюля». Понимаете? Не от неизвестной девчонки, не с кухни, не от того, кто это придумал. От Сюмбюля. Если бы вы не очнулась, мое имя стояло бы рядом с вашей смертью.       Ниса опустила глаза. Аннет увидела, как пальцы Сюмбюля, обычно такие быстрые и выразительные, сжались у пояса. Он был не смешон сейчас. Даже не суетлив. Перед ней стоял человек, которого заставили стать частью чужого убийства без его согласия, а он всю ночь пытался отмыть имя действиями, потому что словами такое не отмывается. — Я понимаю, — сказала Аннет тише. — Не всё, наверное. Но это понимаю. Тебя использовали так же, как меня. Просто меня пытались убить, а твоим именем открыли дверь.       Сюмбюль моргнул, и лицо его дрогнуло так быстро, что он тут же попытался спрятать это за возмущением. — Вот умеете же вы сказать так, что и утешили, и похоронили одновременно. Я пришел с завтраком, а получил речь, после которой хочется пойти и броситься в фонтан, но не слишком глубоко, потому что у меня еще дела.       Аннет слабо улыбнулась. — Не бросайся. Ты нужен живым. — Вот теперь я совсем растроган. Ниса, ты слышала? Меня здесь ценят. Правда, в основном как живую преграду между госпожой и подозрительным хлебом, но с чего-то нужно начинать.       Ниса, которая еще минуту назад выглядела так, будто готова заплакать, тихо фыркнула. Сюмбюль заметил это, и ему самому стало легче. Комната перестала быть только местом, где вчера лежала смерть. В ней снова появилось что-то человеческое: усталая шутка, неловкое облегчение, возможность говорить не шепотом.       Сюмбюль подошел к столу, сам налил воду, но протянул чашу Нисе, чтобы та подала. Этот маленький обходной путь был понятен без объяснений: после вчерашнего никто не хотел делать резких движений с едой и питьем. — Теперь о правилах, — сказал он, расправляя рукава с таким видом, будто собирался читать фирман, хотя голос у него оставался осторожным. — И прежде чем вы нахмуритесь, знайте: я не сочинял их для собственного удовольствия. Если бы я сочинял, там было бы больше сна, меньше лекаря и полное запрещение всем неизвестным девицам даже смотреть в сторону твоей двери. — Боюсь спросить, что в настоящих правилах. — Бояться — это хорошо. Значит, яд не лишил вас разума, — Сюмбюль вздохнул, но уже деловито. — Первое: еду теперь приносит только Ниса, я или Дайе-хатун. Если поднос принесет кто-то еще, даже если он скажет, что его отправил сам пророк, вы не ешьте. — Пророк хотя бы не станет использовать твое имя. — В этом я не уверен. Мое имя, как выяснилось, слишком удобно. Второе: вода только из проверенного кувшина. Третье: лекарь приходит утром и вечером, и вы не делаете вид, что спите, чтобы избежать его настоев. Я видел ваше лицо, когда он входит. Вы уже планируете побег от лекаря, а не из дворца.       Аннет отвела взгляд. — Это не самое худшее направление для побега. — Вот! — Сюмбюль поднял палец. — Я знал. Ниса, запомни: если госпожа исчезнет, сначала искать не у ворот, а подальше от лекарских чашек. Четвертое: дверь не заперта, — он сказал это уже тише, заметив, что Аннет посмотрела к порогу, — но за дверью будет охрана. Не потому что вас держат. Потому что кто-то решил, что до вас можно дотянуться через кухню, служанок и чужие добрые намерения.       Аннет посмотрела на открытую дверь. За порогом действительно стоял евнух, и его присутствие после слов Сюмбюля стало особенно заметным. Она могла выйти? Наверное, нет. Могла ли пожаловаться, что ее снова заперли? Формально тоже нет. Вот так дворец и выигрывал: менял слова быстрее, чем она успевала подобрать к ним возражение. — Это защита или новый способ не выпускать меня из комнаты? — спросила она без резкости, скорее устало.       Сюмбюль не стал отвечать сразу. Он посмотрел на Нису, потом на дверь, потом снова на Аннет, и впервые не попытался спрятаться за шутку. — И то и другое, — произнес он наконец. — Я мог бы сказать красивее, но вы все равно услышали бы правду. После вчерашнего вас не оставят без присмотра. Повелитель не позволит. Валиде-султан не позволит. И, если честно, я тоже не позволю. Не потому что мне нравится командовать вами. Хотя, признаю, иногда это бодрит. А потому что я видел, как вы лежали. И больше не хочу.       Аннет опустила взгляд на свои руки. Пальцы были тонкие, бледные, но уже не дрожали так сильно. Она понимала его. Это было хуже всего. Понимала Нису, которая боялась каждого подноса. Понимала Сюмбюля, чье имя превратили в оружие. Понимала даже Сулеймана, который, наверное, решил, что охрана — лучшее доказательство заботы. Но понимание не делало стены шире. — Я не хочу снова жить так, будто каждый человек за дверью может оказаться с ядом, — сказала она тихо.       Сюмбюль смягчился. У него было лицо человека, который привык утешать сотни женщин — капризных, испуганных, злых, влюбленных, беременных, униженных, — но сейчас не нашел привычной фразы. Аннет была не из тех, кому можно сказать: «Повелитель вас бережет», и ждать благодарных слез. — Тогда мы сделаем так, чтобы к двери подходили только те, чьи руки мы видели заранее, — произнес он наконец. — Это не свобода, я знаю. Но это лучше, чем снова лежать без сознания, пока мы все сходим с ума вокруг твоей тахты.       Он сказал это почти грубо, но Аннет услышала в грубости страх. — Хорошо, — ответила она после паузы. — Пока хорошо.       Сюмбюль выдохнул так, будто выиграл малую войну. — Вот. Прекрасно. Завтрак, правила, мир между народами — утро уже удалось.       Ниса поставила перед Аннет тарелку. Первые куски хлеба давались трудно. Не потому, что было невкусно, а потому, что тело после яда встречало любую еду подозрением. Аннет заставила себя съесть немного сыра, несколько гранатовых зерен, запить водой. Ниса смотрела на каждый глоток с такой тревогой, что Аннет через какое-то время не выдержала. — Если ты продолжишь смотреть так на хлеб, он сам признается в заговоре.       Ниса покраснела. — Я стараюсь не смотреть. — У тебя плохо получается. — Потому что вы плохо едите. — Это не соревнование. — Для лекаря — да. Он велел считать.       Аннет отложила хлеб и посмотрела на нее с искренним ужасом. — Он велел считать куски?       Сюмбюль оживился. — Конечно. Ученый человек. Они все считают. Пульс, капли, куски, грехи пациентов против собственного здоровья. Если бы ему позволили, он бы пересчитал ваши вздохи и выдал мне список к вечеру.       Аннет все-таки улыбнулась и съела еще немного, чтобы Ниса перестала выглядеть так, будто от этого зависит судьба империи. Завтрак почти закончился, когда за дверью вновь послышались шаги. На этот раз шагов было много: сдержанные, осторожные, сопровождаемые шорохом дорогих тканей и тихими указаниями. Сюмбюль обернулся первым и мгновенно подобрался. — О нет, — сказал он очень тихо.       Аннет насторожилась. — Что? — Кажется, утро решило, что одного испытания вам мало.       В комнату внесли подарки.       Сначала — ткани. Две служанки внесли широкий плоский сундук и раскрыли его перед Нисой. Внутри лежали отрезы шелка и парчи, аккуратно переложенные тонкой бумагой: ткань цвета морской воды с почти невидимой серебряной нитью, темно-синий бархат, такой глубокий, что свет тонул в складках, нежная парча оттенка пепельной розы, кремовый шелк с вышивкой мелкими золотыми листьями, тончайшая голубая ткань, прозрачная на краях, как утренний туман. За тканями внесли маленький ларец с украшениями: не слишком пышными, но дорогими. Жемчужные серьги, тонкий пояс с серебряными пластинами, гребень для волос с крошечными голубыми камнями, браслет, легкий, почти воздушный, но явно работы хорошего мастера. Следом положили несколько книг — две в новых переплетах, одну старую, с потертым кожаным корешком, и свиток, перевязанный темной лентой.       Ниса застыла. Сюмбюль тоже замолчал, но совсем по другой причине. Он смотрел на подарки как человек, который уже слышит, как гарем начинает говорить, хотя коридор еще молчит.       Аннет не сразу поняла, что чувствует. Вещи были красивыми. Нельзя было отрицать. Ткани переливались мягко, без безвкусной роскоши, книги пахли кожей и бумагой, украшения были подобраны не так, чтобы кричать о богатстве, а так, чтобы подчеркнуть: тот, кто выбирал, или тот, кто приказал выбрать, знал меру. И именно это раздражало сильнее. Безвкусный подарок было бы легче презирать. Этот же был продуманным. — От Повелителя, — сказал один из слуг, низко поклонившись. — Приказано передать госпоже Аннет для восстановления сил и достойного облачения, когда лекарь позволит выходить.       Слова были официальными, осторожными, но Аннет услышала в них совсем другое: смотрите, она под его вниманием; смотрите, ей прислали ткани; смотрите, ей прислали украшения; смотрите, это уже не просто больная девушка.       Слуги ушли. Дверь закрылась. В комнате остались шелк, серебро, книги, запах завтрака и внезапная тишина.       Ниса подошла к тканям как зачарованная. Она коснулась края голубого шелка и тут же отдернула пальцы, будто ткань была слишком дорогой даже для прикосновения. — Госпожа… — выдохнула она. — Я таких тканей близко не видела. Даже когда Хюррем-султан присылали новые платья, нам не давали их трогать вот так.       Она сказала это слишком искренне и тут же спохватилась, будто сама услышала, как опасно прозвучало сравнение. Аннет медленно перевела взгляд с шелка на Нису. — С Хюррем-султан?       Ниса покраснела. — Я не хотела сравнивать. Просто… я хотела сказать, что это очень дорогой подарок. — Нет, ты сказала точнее, чем хотела.       Сюмбюль негромко кашлянул, явно желая провалиться сквозь пол вместе с сундуком, шелками и собственной утренней удачей, но Аннет уже не смотрела на него. Она смотрела на Нису, и та постепенно опускала ткань обратно, словно только теперь поняла, что держит не красивую вещь, а повод для новой беды. — Госпожа, может быть, Повелитель хотел, чтобы все поняли: вы под его защитой, — сказала Ниса уже тише. Она не спорила, скорее пыталась удержать хотя бы добрый смысл в том, что принесло в комнату столько напряжения. — После вчерашнего это важно. Вас пытались убить. Если он ничего не сделает, решат, что можно снова. А если он присылает такое… — Решат, что я стала ближе к нему, чем была вчера.       Ниса не ответила. Она и не могла ответить сразу: слишком хорошо знала, что Аннет не преувеличивает. В гареме умели замечать не только поступки, но и оттенки. Кто принес поднос, кто передал ткань, кто задержал взгляд, кто промолчал, кто слишком быстро отвернулся. А уж подарки Повелителя не оставались просто подарками ни на один день. — Может быть, не все так подумают, — сказала Ниса наконец, но прозвучало это слабо даже для нее самой.       Аннет посмотрела на раскрытый ларец. Жемчуг лежал на темном бархате спокойно, почти невинно. И от этого злило сильнее: вещи не виноваты, но именно ими теперь будут доказывать то, чего она не выбирала. — Нет, — сказала она негромко. — Не все. Только те, кто говорит громче остальных. А этого здесь достаточно. Нужно отправить их обратно. — Обратно? — Ниса посмотрела на нее так, будто Аннет предложила выбросить драгоценности в фонтан. — Такие ткани не отправляют обратно. Их даже не всегда получают те, кто годами ждет одного взгляда Повелителя.       Аннет медленно повернулась к ней. — Вот именно.       Ниса осеклась. Восхищение на ее лице смешалось с тревогой, потому что она наконец услышала собственные слова так, как их услышала Аннет. — Я не это хотела сказать. — Ниса, в этом дворце защита мужчины слишком легко становится чужим доказательством, что женщина ему принадлежит.       Сюмбюль тихо втянул воздух и сделал вид, что поправляет крышку ларца, хотя на самом деле просто не хотел вмешиваться. Ниса смотрела на Аннет растерянно, с тканью цвета морской воды в руках. Для нее эти подарки были почти чудом: обещанием безопасности, знаком высокого внимания, вещами, о которых многие женщины могли только мечтать. Для Аннет они были чужим письмом, написанным на ее коже без разрешения. — Госпожа, — сказала Ниса мягче, — я понимаю, почему вы злитесь. Правда. Но если вы отправите это обратно, разве не будет хуже? Тогда скажут, что вы отвергли милость Повелителя. Если примете — будут говорить одно. Если не примете — другое. Здесь иногда невозможно сделать так, чтобы никто не говорил.       Аннет отвернулась к окну. Именно это и бесило. Не сами ткани. Не украшения. А то, что любой выбор уже был испорчен до нее. Принять — значит дать повод. Отказаться — значит дать повод. Молчать — повод. Говорить — повод. Даже чуть не умереть оказалось поводом. — Он должен был подумать, — сказала она глухо.       Сюмбюль осторожно кашлянул. — Повелитель думает. Просто не всегда о том, о чем думают женщины за занавесками.       Аннет посмотрела на него. — Это должно его оправдать? — Нет. Это должно объяснить, почему я с утра уже старше на десять лет. Мужчины посылают подарки, женщины считают последствия, а потом Сюмбюль бегает между ними и делает вид, что у него крепкие нервы.       Аннет встала резко, забыв о слабости, и тут же ухватилась за спинку стула, потому что комната поплыла. Злость удержала ее лучше, чем тело. — Я пойду к нему. — Нет, — Ниса и Сюмбюль сказали это почти одновременно.       Аннет сжала пальцы на стуле. — Я не собираюсь устраивать сцену посреди гарема. — Вы не дойдете до середины коридора, — сказал Сюмбюль. — Упадете красиво, трагично, с шелками за спиной, и тогда слухи станут такими, что даже я не смогу их пересказать без отдыха.       Ниса бросила на него возмущенный взгляд. — Сюмбюль-ага! — Что? Я пытаюсь спасти ее от самой себя доступными мне средствами.       Аннет закрыла глаза на несколько секунд. Ей хотелось злиться на них обоих, но они выглядели слишком напуганными и слишком правыми. — Я не могу принять это спокойно, — сказала она уже тише. — Не после всего, что они говорят. — Тогда не принимайте спокойно, — ответила Ниса. — Но скажите ему позже. Когда сможете стоять не потому, что злитесь, а потому что правда стоите.       Сюмбюль посмотрел на Нису с новым уважением. — Я определенно начинаю тебя бояться. — Я сама себя боюсь, Сюмбюль-ага, — пробормотала она.       Аннет медленно села обратно. Злость никуда не ушла, но теперь рядом с ней появилась усталость. Она смотрела на подарки и понимала: Сулейман, возможно, хотел сделать добро. Или хотел показать, что помнит. Или хотел загладить ночь у ее постели так, как умеют правители: вещами, распоряжениями, знаками. Но во дворце знак никогда не принадлежал только двум людям. Его всегда читали все. — Уберите украшения, — сказала она. — Ткани тоже. Я не хочу смотреть на них сейчас.       Ниса кивнула, но прежде чем успела закрыть ларец, за дверью снова раздалось движение. На этот раз Сюмбюль выпрямился иначе — не испуганно, а почтительно. — Хатидже-султан, — тихо сказал он.       Аннет подняла голову.       Она видела Хатидже издалека на празднике, но тогда та была частью общего дворцового узора: султанская сестра, окруженная уважением, мягкая тень рядом с более яркими и опасными женщинами. Сейчас Хатидже вошла без показной торжественности, но пространство все равно изменилось. На ней было платье нежного лавандового оттенка, закрытое, с тонкой серебряной вышивкой у воротника и рукавов. Ткань двигалась мягко, почти бесшумно. На голове было светлое покрывало, закрепленное изящной заколкой с жемчугом, а на запястьях — тонкие браслеты, которые едва звякнули, когда она остановилась у порога. Лицо ее было бледным и спокойным, но не холодным. В отличие от Валиде, она не входила так, будто комната принадлежит ей. В отличие от Хюррем, не приносила с собой мгновенной яркости и вызова. Хатидже вошла осторожно, как человек, который заранее боится оказаться лишним в чужой боли.       Сюмбюль поклонился глубоко. Ниса тоже опустила голову. Аннет попыталась подняться, но Хатидже сразу сделала шаг вперед. — Пожалуйста, не вставайте. Я пришла навестить больную, а не заставлять ее падать ради приветствия.       Голос у нее был мягкий, но не слабый. В нем слышалась привычка говорить негромко и все равно быть услышанной.       Аннет осталась сидеть, но чуть выпрямилась. — Хатидже-султан. — Аннет Джентиле, — Хатидже произнесла ее имя аккуратно, без той чужой неловкости, с которой многие во дворце спотыкались о европейское звучание. — Я хотела прийти раньше, но Валиде-султан сказала, что вам нужен покой. А еще я долго думала, что принести. Цветы показались слишком праздничными. Сладости — после всего случившегося — жестокими. Книги, как я вижу, вам уже прислали.       Аннет невольно посмотрела на сундук. — Книги хотя бы редко пытаются убить.       Хатидже не улыбнулась сразу. Сначала в ее взгляде появилось сочувствие, и только потом — слабая, осторожная улыбка. — Во дворце я бы не поручилась даже за книги. Но они хотя бы честнее сладостей: если внутри яд, он обычно начинается с предисловия.       Аннет подняла глаза. Она не ожидала от султанши такой фразы — не колкой, не злой, а тихо и умно сказанной. В ней было что-то от человека, который тоже давно научился смотреть на красивые вещи с осторожностью.       Сюмбюль, почувствовав, что его присутствие теперь больше мешает, чем помогает, поклонился. — С вашего позволения, султанша, я распоряжусь насчет завтрака и этих… — он бросил быстрый взгляд на подарки, — этих предметов, которые уже успели устроить больше волнения, чем некоторые люди за всю жизнь. — Спасибо, Сюмбюль-ага, — сказала Хатидже. — И прошу вас, не уходите далеко. После случившегося всем спокойнее, когда вы рядом и громко недовольны.       Сюмбюль приложил руку к груди, явно тронутый тем, что его недовольство признали полезным. — Султанша, ради вашего спокойствия я готов быть недовольным весь день. — Вы и так часто справляетесь с этим без просьб, — мягко заметила Хатидже.       Аннет невольно улыбнулась. Сюмбюль изобразил обиженное достоинство, поклонился и вышел, забрав часть служанок и велев остальным ждать за дверью. Ниса осталась, но отошла к тканям, будто занялась их складыванием, хотя на самом деле внимательно следила за Аннет.       Хатидже села не сразу. Сначала взгляд ее упал на открытый ларец с украшениями, на ткань цвета морской волны, на книги, сложенные рядом. Она все поняла почти мгновенно. Аннет увидела это по тому, как слегка изменилось ее лицо: не удивление, не зависть, не осуждение — скорее тихое сочувствие человека, который с детства знает, что во дворце даже подарок может стать событием опаснее ссоры. — Это от моего брата? — спросила Хатидже. — Да. — И вы не рады.       Аннет усмехнулась, но без прежней резкости. — Мне сказали, что такие подарки во дворце редко бывают просто подарками, — сказала Аннет, взглянув на закрытый сундук. — После этого трудно радоваться шелку, каким бы красивым он ни был.       Хатидже села напротив, на низкий диван у окна. Лавандовая ткань легла вокруг нее мягкими складками. Она не стала сразу утешать, не сказала, что все ошибаются, не попыталась объяснить Сулеймана за него. Это сразу расположило Аннет больше, чем любые заверения. — Ниса не ошиблась, — произнесла Хатидже после паузы. — Во всяком случае, гарем прочтет это именно так. Здесь редко смотрят на вещь как на вещь. Ткань становится обещанием, браслет — слухом, книга — признаком особого разговора. Иногда мне кажется, если бы Повелитель прислал кому-нибудь просто яблоко, к вечеру все уже знали бы, что оно означает.       Аннет не удержалась и тихо фыркнула. Представить, как весь гарем до вечера ищет тайный смысл в яблоке от султана, оказалось слишком легко: кто-то решил бы, что красный бок означает страсть, кто-то — что кислый сорт предвещает охлаждение, а кто-нибудь непременно поклялся бы, что сам видел, как фрукт выбирали особенно долго. Но смешок тут же оборвался: слабость неприятно дернула под ребрами, и Аннет поморщилась.       Хатидже заметила это и чуть наклонилась вперед, уже без улыбки. — Вам стало хуже? — Нет, — Аннет осторожно выдохнула и опустила ладонь на край тахты. — Просто я не думала, что мысль о сплетнях вокруг яблока окажется такой правдоподобной.       Хатидже посмотрела на нее несколько секунд, будто проверяла, не прячет ли она боль за ответом, а потом улыбнулась — мягко, с облегчением, но без насмешки. — Мне кажется, это хороший знак. Когда человек может смеяться, даже осторожно, беда уже не владеет им полностью.       Аннет посмотрела на нее внимательнее. Хатидже не говорила как Валиде — жестко, с высоты опыта. Не говорила как Хюррем — так, будто каждое слово заранее знает, куда ударит. В ее речи была мягкость, но не пустота. Она словно осторожно ставила слова на стол между ними и ждала, какие Аннет решит взять. — Вы пришли из сочувствия или из любопытства? — спросила Аннет. Вопрос получился прямым, но не грубым.       Ниса за ее спиной едва слышно вдохнула, но Хатидже не обиделась. Она только опустила взгляд на свои руки, будто решила, какой ответ будет честнее. — И то, и другое, — сказала она после паузы. — Сочувствие звучит благороднее, но если я скажу только его, это будет не вся правда. О вас говорят так много, что мне стало стыдно знать о вас только из чужих голосов.       Аннет медленно провела пальцами по краю рукава. Ей понравилось, что Хатидже не сделала вид, будто пришла только из высокой милости. В честном признании любопытства было больше уважения, чем в притворном благородстве. — Чужие голоса редко бывают добры. — Да. Но иногда они бывают полезны. По тому, как человек говорит о другом, можно узнать о нем самом больше, чем о том, кого он обсуждает. — Тогда после этих дней вы, наверное, узнали о гареме слишком много. — Я родилась в этом дворце, — Хатидже улыбнулась, но улыбка вышла не веселой. — Он начал учить меня раньше, чем я научилась читать.       Аннет не сразу ответила. Она подумала, что перед ней сидит женщина, которую многие сочли бы свободной только потому, что у нее мягкий голос, дорогие ткани и имя султанской крови. Но, может быть, свободу во дворце вообще нельзя было определить по тому, как выглядит платье. — Вы говорите так, будто тоже не всегда могли выбирать, что слышать, — сказала Аннет.       Хатидже посмотрела на нее чуть внимательнее, будто не ожидала, что Аннет уловит именно это. Потом опустила взгляд на свои руки и медленно поправила край рукава, хотя он и так лежал ровно. — Я, наверное, странно выразилась, — сказала она после небольшой паузы. — Просто во дворце очень редко бывает тишина. Даже когда вокруг говорят шепотом, все равно что-нибудь доходит. Кто-то обсуждает праздник, кто-то платье, кто-то настроение Валиде-султан, кто-то — почему Повелитель поступил так, а не иначе. Ты сидишь рядом, улыбаешься, делаешь вид, что занята вышивкой или музыкой, а сама слышишь больше, чем хотела бы.       Аннет не перебила. В словах Хатидже не было жалобы, и от этого они звучали честнее. Она говорила осторожно, словно не была уверена, имеет ли право говорить о себе в комнате девушки, которую вчера пытались отравить. — А потом эти разговоры остаются в голове, — продолжила Хатидже тише. — Даже если ты понимаешь, что половина из них пустая. Все равно начинаешь думать: почему они это сказали, кто это услышал, кому это выгодно. Иногда устаешь не от слов, а от того, что после них уже не можешь просто не знать.       Аннет медленно провела пальцами по краю рукава. — Да, — сказала она негромко. — Вот это я понимаю.       Хатидже подняла на нее взгляд и впервые за разговор улыбнулась не из вежливости, а почти с облегчением. — Тогда мне жаль, что вы начали понимать это так быстро.       Эта фраза легла между ними тихо, но тяжело. Аннет почувствовала, как что-то внутри нее отозвалось — не болью даже, а узнаванием.       Разговор ненадолго стих. Хатидже посмотрела на закрытый сундук с тканями, потом на ларец, который Ниса так и не успела убрать совсем. На ее лице мелькнуло понимание — не праздное, не любопытное, а тихое узнавание человека, который сам слишком хорошо знал, как быстро во дворце вещь перестает быть вещью. — В последнее время вокруг меня тоже слишком много тканей, — сказала она негромко. — Только причина другая. Одни приносят образцы, другие спрашивают, какой цвет будет уместнее, третьи спорят о вышивке так серьезно, будто от нее зависит мир в империи.       Аннет взглянула на нее внимательнее, но не спросила. Хатидже чуть улыбнулась, заметив это молчание. — Скоро моя свадьба, — сказала она сама. — С Ибрагимом-пашой.       Ниса за спиной Аннет опустила глаза, будто новость, которую и так знал весь гарем, все равно требовала осторожности. Аннет не успела полностью скрыть удивление, но промолчала: в лице Хатидже было что-то слишком хрупкое для праздного вопроса. — Вижу, вы удивлены, — мягко сказала Хатидже. — Простите. — Не нужно. Меня уже давно обсуждают так, будто я невеста только наполовину, а наполовину — дворцовое событие. Ваше удивление, по крайней мере, честнее.       Аннет медленно провела пальцами по краю рукава. — Я не хотела показаться невежливой. Просто я еще плохо понимаю, как здесь решаются такие вещи. — Браки? — Хатидже посмотрела на сундук с тканями. — Иногда их решают почти так же, как выбирают платье. Смотрят, что уместно, что красиво, что укрепит дом, кого порадует, кого успокоит. А о том, удобно ли женщине дышать в этом платье, вспоминают не всегда.       Аннет помолчала. В словах Хатидже не было жалобы, но именно поэтому они прозвучали тяжелее. — Тогда Ваш случай другой?       Хатидже не ответила сразу. Она чуть выпрямилась, будто сама тема свадьбы требовала правильной осанки. На мгновение в ней снова стала видна султанша: воспитанная, сдержанная, умеющая говорить о личном так, чтобы никто не счел это слабостью. — Я должна сказать, что да, — произнесла она. — Что я счастлива, что мой брат оказал мне честь, что Ибрагим-паша достоин этого брака, что дворец готовится к радостному дню. Все это правда. Но это та правда, которую легко произносить при людях.       Аннет не торопила. Хатидже посмотрела на окно, за которым листья в саду дрожали от легкого ветра, и голос ее стал тише. — А если говорить не так правильно… я думаю, что должна быть счастлива. И я счастлива. Правда. Но иногда это счастье становится таким большим дворцовым делом, что мне трудно услышать в нем себя. Все радуются, готовят ткани, обсуждают музыку, считают гостей, решают, кто где будет стоять. А я иногда хочу просто испугаться вслух и не услышать в ответ, что султанше это не к лицу.       Аннет долго молчала. Это было первое настоящее признание, не украшенное до безопасности. Не жалоба, не слабость, не каприз. Просто правда женщины, которой позволили счастье, но даже его обставили правилами. — Тогда я рада за Вас, — сказала Аннет наконец. — Не потому, что во дворце будет праздник. А потому что, кажется, в этом решении есть не только воля других людей, но и Ваше собственное сердце.       Хатидже подняла на нее глаза. В них мелькнуло удивление, а потом — благодарность, очень тихая, почти невидимая. — Вы редко обходите острые места стороной, — произнесла она наконец.       Аннет опустила взгляд на свои руки. — В моей жизни обходные пути редко куда-то вели.       Хатидже чуть улыбнулась, но улыбка вышла задумчивой. — Во дворце за такую привычку быстро начинают бояться. — Или сердиться? — И то и другое, — сказала Хатидже. — Но иногда рядом с таким человеком легче дышать. Хотя бы потому, что не приходится угадывать, что он имел в виду.       Ниса, почувствовав, что разговор стал более личным, тихо отошла к дальнему столу и начала складывать ткани в сундук. Аннет заметила, что она делает это нарочито медленно, чтобы не оставлять ее совсем одну, но и не мешать. Хатидже тоже заметила. Кажется, ей это понравилось. — Сюмбюль сказал, вам вернули книги, — сказала Хатидже, будто сама почувствовала, что разговор стал слишком личным и ему нужен более спокойный предмет. — Можно посмотреть?       Аннет кивнула.       Хатидже взяла ближайшую книгу осторожно, не как дорогую вещь, а как чужую вещь, к которой нельзя прикасаться без уважения. Обложка была потерта по углам, кожа потемнела от рук, между страницами виднелся край тонкой закладки. Хатидже раскрыла книгу почти на середине и вдруг остановилась. — Вы пишете в ней?       Аннет посмотрела на страницу. На полях действительно теснились ее заметки: короткие возражения, уточнения, вопросы, иногда одно слово, подчеркнутое дважды. — Да. — Прямо в книге?       Вопрос прозвучал не осуждающе, а искренне удивленно. Аннет впервые за разговор почти улыбнулась. — В Ватикане меня за это тоже не всегда хвалили. — И все равно продолжали? — Если автор ошибается, он не перестает ошибаться только потому, что его переплели в кожу.       Хатидже опустила взгляд на страницу, и теперь улыбнулась уже она — сдержанно, но по-настоящему. — Мне бы не позволили так читать. — Писать на полях? — Не только. Спорить так открыто. Нас учили читать иначе: держать книгу правильно, не мять страницы, запоминать нужное, красиво повторять стихи, понимать историю так, как ее положено понимать. А у вас… — Она провела взглядом по неровной строчке на полях и чуть покачала головой. — У вас книга выглядит не как урок, а как разговор.       Аннет посмотрела на нее с неожиданным интересом. — Вы тоже читаете? — Да. Историю, поэзию, иногда философию. Музыку я люблю больше книг, но книги честнее. Музыка может спрятать чувство так красиво, что все будут восхищаться звуком и не заметят боли. Книга, если читать внимательно, чаще выдает автора. — Или читателя, — добавила Аннет.       Хатидже подняла глаза. — Именно.       Они посмотрели друг на друга, и Аннет впервые за долгое время почувствовала не настороженность, а любопытство без страха. С Хюррем разговор был похож на игру, где каждое слово могло стать ходом. С Валиде — на урок выживания. С Нисой — на осторожное доверие, выросшее из необходимости. С Хатидже было иначе. Здесь не требовалось сразу защищаться, но и не было простоты. Хатидже была мягкой, но не пустой. В ее мягкости жил опыт человека, который слишком долго учился не говорить лишнего и теперь выбирал честность осторожно, как драгоценность. — Я слышала, вы знаете несколько языков, — сказала Хатидже. — Латынь, арабский, итальянский, немного испанского и английского. Но знание языков не всегда помогает понимать людей. — Это правда. Иногда люди говорят на одном языке и все равно слышат только то, чего боятся.       Аннет невольно подумала о Сулеймане. О его подарках, которые, возможно, должны были сказать одно, а сказали всему гарему другое. Хатидже проследила за ее взглядом к закрытому ларцу с украшениями и не стала делать вид, что не понимает. — Вы собирались идти к нему? — спросила она.       Аннет не ответила сразу. — Хотела. — И что бы сказали? — Что он сделал хуже. Что эти подарки станут новой пищей для слухов. Что если он хочет защитить меня, ему стоит иногда думать не как султан, а как женщина, о которой будут говорить после его приказов.       Ниса едва слышно втянула воздух. Хатидже же не испугалась. Она только слегка наклонила голову, будто обдумывала не дерзость, а смысл. — Это стоило бы сказать, — произнесла она. — Но не сегодня. Сегодня вы не дойдете до его покоев, не упав по дороге. А если даже дойдете, гнев заберет у ваших слов половину силы. — Ниса сказала почти то же самое. — Значит, у вас умная Ниса. — Она становится слишком умной. Это тревожит.       Ниса покраснела, но впервые за утро не стала извиняться.       Хатидже улыбнулась. — Тогда позвольте мне предложить другой способ. Завтра, если лекарь разрешит, я собиралась пройтись в саду. После случившегося вы вряд ли сможете выйти без разрешения Повелителя, но если я попрошу его позволить вам сопровождать меня, это будет выглядеть иначе. Не как побег больной девушки из комнаты и не как ваш вызов ему. Просто прогулка с султаншей.       Аннет насторожилась. Приглашение было мягким, почти невинным, но слово «разрешение» все равно задело. — И Вы думаете, он согласится? — Думаю, да. Он беспокоится о вас.       Аннет посмотрела на закрытый сундук с тканями. — Он странно это показывает. — Мужчины во дворце часто показывают заботу так, будто отдают распоряжение войскам, — сказала Хатидже без улыбки, но в голосе ее было тепло. — Иногда приходится переводить.       Аннет не смогла удержаться от слабой улыбки. — Вы часто переводите своего брата? — Реже, чем ему нужно. Чаще, чем мне хотелось бы.       Эта фраза прозвучала почти так же, как их прежний разговор, и между ними появилось что-то похожее на заговорщическое понимание. Не дружба еще. Для дружбы было рано. Но уже не просто визит. — Если лекарь разрешит, — сказала Аннет после паузы, — я пойду.       Хатидже заметно обрадовалась, хотя выразила это только мягким светом в глазах. — Тогда я поговорю с Повелителем. И с лекарем тоже, если он решит быть суровее, чем нужно. — Лекарь пережил ночь с султаном, Ибрагимом, Сюмбюлем и мной. Думаю, его уже трудно испугать. — Не будьте так уверены. Врачи боятся не больных, а тех, кто не слушает их советов.       Ниса посмотрела на Аннет слишком выразительно.       Аннет сделала вид, что не заметила.       Разговор постепенно стал легче. Хатидже рассказала немного о садах: где растут кипарисы, где по утрам меньше людей, где слышно воду лучше всего. Аннет слушала и впервые за долгое время представляла пространство за пределами комнаты не как запрет или путь к побегу, а как место с дорожками, деревьями, воздухом. При этом где-то в глубине мысль о пути все равно шевельнулась. Сад. Сопровождение. Стража. Переходы между женской половиной и внешними дворами. Служебные ворота, через которые носили ткани, воду, травы. Она не строила план. Не сейчас. Тело было слишком слабым, а разум слишком усталым. Но после дней, когда мир сжимался до двери и тахты, само слово «прогулка» открывало внутреннее окно.       Хатидже поднялась, когда стало ясно, что Аннет начала уставать. Она не стала задерживаться из вежливого упрямства, и это тоже говорило в ее пользу. — Я приду завтра, если все получится, — сказала Хатидже, поднимаясь. — А сегодня не решайте ничего сгоряча. Эти ткани уже принесли Вам достаточно неприятностей, хотя сами, конечно, ни в чем не виноваты. — Вы считаете, я должна их принять? — Я считаю, что сегодня Вам не нужно ни принимать их, ни отвергать, — сказала она мягко. — Пусть пока лежат закрытыми. Иногда это единственный способ не дать дворцу сразу решить все за Вас.       Аннет медленно кивнула. Это было почти то же, что говорили Ниса и Сюмбюль, но от Хатидже звучало иначе. Не как запрет. Как способ сохранить за собой право на следующий ход. — Спасибо, что пришли, — сказала Аннет. Слова вышли негромкими, но искренними.       Хатидже улыбнулась. — Спасибо, что позволили мне быть не только любопытной.       После ее ухода комната не стала пустой. В ней остался легкий запах ее духов — что-то цветочное, спокойное, без резкой сладости, — и странное ощущение, будто разговор не закрыл дверь, а приоткрыл другую. Ниса тихо складывала ткани обратно, Сюмбюль за дверью с кем-то спорил шепотом, охранник у порога переминался с ноги на ногу. Все было по-прежнему несвободным. И все же немного изменилось.       Аннет подошла к окну, медленно, держась рукой за край стола, чтобы Ниса не бросилась к ней с испуганным возгласом. За решеткой сад сиял бледным дневным светом. Дорожки уходили между кипарисами, за ними виднелся кусок стены, а еще дальше — крыши, переходы, служебные галереи, по которым двигалась жизнь дворца: невидимая, привычная, полная дверей, о которых Аннет пока ничего не знала.       Подарки Сулеймана делали клетку красивее. Приглашение Хатидже — шире.       Аннет долго смотрела на сад и думала, что если дверь открывается хотя бы на шаг, нужно смотреть не только на воздух за ней.       Нужно запоминать путь.