Судьба поневоле

      Когда лекарь вошел в покои Аннет, комната уже перестала быть комнатой.       Еще час назад здесь были книги, низкий столик, медовые сладости, вечерний свет на ковре и разговор, который мог бы закончиться почти спокойно. Теперь все было сдвинуто, перевернуто, нарушено. Серебряная чаша лежала на боку у ножки тахты, мед тянулся по темной ткани ковра густыми золотыми нитями, раскрытые книги валялись рядом, словно их тоже вырвали из чьих-то рук. Одна страница латинского трактата прилипла к сиропу, и чернила на краю начали расплываться. Воздух пах медом, корицей, жареным тестом, горячей кожей и страхом. Этот запах был таким плотным, что Нисе казалось: если вдохнуть слишком глубоко, станет дурно уже от него одного.       Аннет лежала на тахте, и в ее неподвижности было что-то неправильное. Обычно даже в молчании она будто сопротивлялась: взглядом, посадкой головы, напряженными пальцами, тем, как не позволяла комнате стать больше ее. Сейчас сопротивления не было. Белые волосы рассыпались по подушкам и темному покрывалу, лицо горело лихорадочным румянцем, губы побледнели, дыхание то учащалось, то становилось пугающе тонким, будто каждая следующая попытка вдохнуть могла не случиться. Ниса стояла рядом, не зная, что делать с руками. Ей хотелось держать Аннет за пальцы, поправлять волосы, звать ее, просить открыть глаза, но каждый раз она останавливалась, потому что боялась навредить даже прикосновением.       Ибрагим стоял у перевернутого столика, собранный до жесткости. Он уже успел отдать первые приказы: никого не выпускать с кухни, найти Сюмбюля, искать служанку в темном покрывале, пятно на рукаве, ожог на пальце. Но приказы, даже точные, не могли сделать главное — вернуть цвет губам Аннет и успокоить этот страшный жар под ее кожей. Ибрагим привык к тому, что в тревоге нужно двигаться: искать, спрашивать, сопоставлять, отдавать распоряжения. Беспомощное ожидание раздражало его почти физически. Он видел достаточно смертей, чтобы понимать: иногда человек уходит не громко, не с кровью, не на поле боя, а тихо, в комнате с книгами и сладким медом на ковре.       Лекарь оказался невысоким сухим человеком с седой бородой и тяжелым кожаным мешком, от которого пахло травами, уксусом, сушеной мятой и чем-то горьким. Он вошел быстро, но без суеты, поклонился Ибрагиму и сразу подошел к тахте, не задавая лишних вопросов. За ним семенила помощница с кувшином и свернутыми полотнами. Лекарь коснулся лба Аннет, приподнял ей веко, проверил дыхание, потом взял запястье двумя пальцами и долго считал пульс, нахмурившись так, что складка между бровями стала глубокой и резкой. — Что она ела? — спросил он, не поднимая головы. — Завтрак утром. Потом сладости, — ответил Ибрагим. — Принесли с кухни якобы от имени Сюмбюль-аги. После этого прошло немного времени. Сначала жар, слабость, спутанность, потом обморок.       Лекарь посмотрел на медовые шарики, лежавшие на ткани, которой Ибрагим велел их накрыть, и лицо его стало еще мрачнее. — Она глотала после того, как потеряла сознание? — Нет, — быстро сказала Ниса. Голос ее дрожал. — Она только прошептала, что ей холодно. Потом… потом уже не отвечала. — Воду сюда. И уксус. Полотна намочить, но не ледяные. Если тело резко остудить, станет хуже. Надо сбивать жар постепенно. — Лекарь говорил негромко, но так уверенно, что Ниса вцепилась в его голос как в веревку. — Ты, девушка, стой рядом. Когда скажу — придержишь ей голову. И не плачь над ней. Слезами яд не выводят.       Ниса побледнела, но кивнула. Замечание не было злым, и именно поэтому подействовало лучше грубости. Она помогла приподнять Аннет, пока лекарь пытался осторожно дать ей несколько капель горького настоя. Часть жидкости стекла по подбородку, часть все же попала в рот. Аннет слабо дернулась, но не очнулась. Ниса вытерла ей кожу мягкой тканью, и при этом у нее так тряслись пальцы, что Ибрагим на миг подумал отстранить ее. Но потом увидел, как осторожно она поддерживает Аннет, как не дает голове упасть набок, как шепчет ей что-то едва слышное, не мешая лекарю, и не сказал ничего.       Сюмбюль ворвался через несколько минут — растрепанный, без привычной важности, с лицом цвета серого воска. Он, должно быть, бежал, потому что дыхание сбилось, а пояс на его кафтане был затянут криво. Обычно Сюмбюль входил в комнату прежде голоса, чем тела, но сейчас он замолчал у самого порога. Его взгляд упал на Аннет, на мокрые полотна, на лекаря, потом на чашу со сладостями, и выражение лица изменилось так резко, будто он понял раньше, чем ему сказали. — Я не посылал, — выдохнул он. — Клянусь, Ибрагим-паша, я не посылал ей сладости. Я бы сам принес, если бы хотел. Я бы ворчал всю дорогу, я бы всех поднял на уши, но я не послал бы незнакомую девчонку. — Я знаю, — сказал Ибрагим.       Сюмбюль моргнул, как будто ожидал крика и не сразу поверил, что его не обвиняют. — Знаете? — Если бы это был ты, полгарема слышало бы твои распоряжения. Это сделали от твоего имени, потому что она и Ниса поверили бы именно тебе.       Сюмбюль прижал ладонь к груди, и впервые этот жест не выглядел театральным. Он был испуган по-настоящему. Его имя использовали как ключ к запертой двери, как кусок доверия, которым Аннет еще только начинала осторожно пользоваться. Он посмотрел на Нису. Та не выдержала и опустила глаза. — Я поверила, — прошептала она. — Простите. — Тише, девочка, — сказал Сюмбюль неожиданно мягко. — Я бы сам поверил, если бы мне передали мои же глупости достаточно уверенно.       Ибрагим повернулся к нему. — Мне нужна каждая служанка, которая была на кухне после полудня. Каждая, кто мог взять поднос. Каждая, кто слышал твое имя. Темное покрывало, пятно на рукаве, ожог на пальце. Ниса вспомнила эти детали. Ты знаешь девочек лучше всех. Вспоминай.       Сюмбюль выпрямился. Страх не исчез, но встал за делом, как за ширмой. — Я найду ее, паша. Если она в гареме — найду. Если ее спрятали — найду того, кто спрятал. Только… — Он снова посмотрел на Аннет, и голос его стал тише. — Только пусть она продержится.       Лекарь, не оборачиваясь, сказал: — Для начала все перестанут говорить над ее головой так, будто она уже не слышит.       После этих слов в комнате стало тише. Даже Ибрагим не возразил. Ниса снова смочила ткань, провела ею по вискам Аннет, по шее, по запястьям. Жар не спадал. Аннет временами дрожала, хотя кожа горела, и каждый такой озноб проходил через Нису тоже, будто холод бил не больную, а ее собственное тело.       Когда в коридоре поднялся резкий шум шагов, все поняли, кто идет, еще до того, как евнухи у двери поспешно отступили.       Сулейман вошел без обычной церемонии.       На нем не было праздничной роскоши — темный кафтан, широкий пояс, волосы чуть влажные у висков, будто его оторвали от омовения или вечерних дел и он не дал времени привести себя в полный порядок. Но от этого он выглядел не менее властно, а опаснее. Гнев на его лице был сдержан, и именно эта сдержанность заставила Сюмбюля опуститься почти до пола, а Нису — замереть возле тахты так, будто она боялась даже вздохнуть без разрешения.       Сулейман не сразу заговорил. Его взгляд прошел по комнате: лекарь у тахты, мокрые полотна, Ниса с белыми от страха губами, Ибрагим у стола, Сюмбюль у двери, мед на ковре, разбросанные книги. Только потом он посмотрел на Аннет.       И гнев на мгновение изменился.       Это было едва заметно, но Ибрагим увидел. Лицо Сулеймана не смягчилось, голос еще не прозвучал, осанка осталась той же, но что-то в нем остановилось. Вчера Аннет стояла перед ним с горящими глазами, спорила, обвиняла, переходила границы, которых другие не смели даже касаться. Теперь она лежала так тихо, что ее молчание казалось громче всех вчерашних слов. Белые волосы на темной подушке делали ее почти прозрачной, слишком юной, слишком далекой от той дерзкой девушки, с которой он не успел договорить. — Докладывай, — сказал он Ибрагиму, не отводя взгляда от тахты.       Ибрагим говорил коротко, но полно. Сладости принесли после ухода Валиде, от имени Сюмбюля, якобы из кухни, после праздника. Ниса видела служанку, но не знала имени. Темное покрывало, пятно на рукаве, ожог на пальце. Аннет съела несколько медовых шариков. Через некоторое время, уже при разговоре с Ибрагимом, пожаловалась на духоту, побледнела, попыталась встать, потеряла сознание. Сладости убраны, но сохранены. Кухню приказано закрыть, людей задержать.       Сулейман слушал молча. Ни разу не перебил. Только когда Ибрагим закончил, его взгляд перешел на Сюмбюля. — Ты посылал поднос?       Сюмбюль поднял голову. Он боялся, но ответил сразу: — Нет, Повелитель. Я клянусь вашей тенью, я не посылал. Я говорил утром, что госпожа почти не ела, это слышали многие. Но поднос я не велел нести. — Кто мог слышать? — Половина коридора, Повелитель, — Сюмбюль сглотнул. — Я говорил это Нисе, потом ругался с двумя девочками у кухни, потом… я часто говорю лишнее. Сегодня это использовали.       Сулейман посмотрел на него так, что Сюмбюль опустил голову снова, но на этот раз в голосе султана было меньше подозрения, чем холодной ярости. — Найдешь каждую, кто слышал. — Да, Повелитель. — И если кто-то исчез — я узнаю имя той, кто открыла ей проход.       Сюмбюль еще ниже склонился.       Лекарь, который до этого молча работал, осторожно сказал: — Повелитель.       Сулейман резко повернулся к нему. — Говори.       Лекарь не стал украшать ответ. Он был достаточно стар, чтобы понимать: правители не любят плохих новостей, но еще меньше любят ложь, когда смерть уже в комнате. — Яд не мгновенный, но сильный. Жар высокий, дыхание неровное. Хорошо, что заметили быстро. Мы дадим настой, будем сбивать жар, попробуем не дать телу ослабеть еще больше. Если ее стошнит — это может помочь. Если нет, придется ждать, как тело примет борьбу. — Ты спасешь ее.       Это прозвучало как приказ.       Лекарь опустил глаза, но не солгал: — Я сделаю все, что умею, Повелитель. Но яд уже внутри. Здесь не все зависит от моих рук.       В комнате стало очень тихо. Сулейман привык, что слова «не зависит» существуют для других людей. В совете, на войне, в казне, во дворце всегда находился человек, отвечающий за ошибку, дверь, которую можно было открыть, приказ, который можно было усилить. А сейчас перед ним лежала девушка, которую он вчера мог запереть одним словом, и рядом стоял лекарь, фактически говоривший: приказа недостаточно.       Сулейман медленно подошел к тахте. Ниса отступила, но он коротко поднял руку, останавливая ее. — Останься. Ты ей нужна.       Ниса застыла, потом кивнула так низко, что покрывало почти коснулось ее лица.       Сулейман сел не сразу. Сначала стоял рядом, смотрел на Аннет так, будто пытался найти в ее лице ту самую упрямую искру, которая вчера довела его до гнева. Но глаза были закрыты. Ресницы дрожали от жара. На шее билась тонкая жилка. Он видел следы мокрой ткани у висков, каплю настоя на подбородке, слабое движение пальцев, которые не могли удержать даже край покрывала. — Продолжай, — сказал он лекарю тише. — Все, что нужно, принесут.       Лекарь кивнул и снова склонился над больной.

***

      Аннет стояла босиком на влажной траве.       Она не сразу поняла, где находится. Не было ни резной решетки, ни темного ковра, ни запаха меда, ни ламп, которые расплывались перед глазами. Воздух был прозрачный и прохладный, как после дождя. Вдалеке шумела вода — не дворцовый фонтан, не море у Родоса, а что-то более мягкое, похожее на ручей, которого она, возможно, никогда не видела на самом деле. Небо было светлым, но без солнца; трава касалась щиколоток, и каждое прикосновение казалось настоящим. Слишком настоящим для сна.       На ней было простое платье из грубой белой ткани. Не ватиканское, не османское, не подаренное Сулейманом, не выбранное Валиде, не поправленное Нисой в страхе перед чужим взглядом. Просто платье, которое не объясняло, кому она принадлежит. Волосы были распущены, падали на спину и плечи, но здесь это не было вызовом. Здесь никто не смотрел. Никто не поправлял. Никто не говорил, как положено.       Аннет сделала несколько шагов и остановилась. Руки не болели. Это было первым настоящим чудом. Не ладони после исцеления, не слабость в костях, не пустота под ребрами, как бывало после того, как через нее проходила чужая боль. Она подняла руки перед собой, посмотрела на линии ладоней, на пальцы, на кожу, где не было ни дрожи, ни следов чужих болезней. Руки были просто руками. Не даром. Не обязанностью. Не причиной, по которой ее продали, спрятали, везли, искали и держали.       Где-то рядом лежала книга. Она заметила ее на плоском камне у воды: раскрытая, но страницы не намокали, хотя воздух был полон дождевой свежести. Аннет подошла, села на траву и взяла книгу на колени. Текст был странным: буквы менялись, когда она пыталась их прочесть. Сначала латынь, потом итальянский, потом арабская вязь, потом просто темные линии, похожие на следы птиц на мокром песке. Но это не раздражало. Ей не нужно было понимать. Не нужно было учить, доказывать, спорить с автором, искать лекарство, отвечать на вопрос. Можно было держать книгу и молчать.       И это молчание не было наказанием.       Аннет закрыла глаза. Ветер прошел по волосам и не принес с собой ни запаха благовоний, ни дыма свечей, ни соленого моря. Только мокрую траву, землю, воду и что-то теплое, похожее на хлеб. Она вспомнила сладость медовых шариков, но здесь от этого не стало дурно. Здесь мед был бы просто медом. Хлеб — хлебом. Дверь — дверью, которую можно открыть. — Ты долго шла.       Голос прозвучал негромко, но Аннет не испугалась. Она открыла глаза и увидела женщину на другом берегу ручья. Или не совсем женщину. Фигура была в светлом, без украшений, лицо скрывали то тень, то свет, словно взгляд не мог решить, имеет ли она черты. Она могла бы быть матерью, если бы память Аннет была добрее. Могла бы быть святой с витража, если бы в ней было больше церковного холода. Могла бы быть Розой, если бы голос звучал проще. Но она была никем из них и всеми сразу — тем образом, который появляется не из мира, а из самой глубины усталости. — Я не шла, — ответила Аннет после долгой паузы. — Меня всегда куда-то вели.       Женщина посмотрела на нее так, будто этот ответ не удивил. — А теперь?       Аннет опустила пальцы в траву. Земля была влажной, прохладной, живой. — Теперь никто не держит меня за руку. Никто не зовет. Никто не говорит, что я должна быть благодарна, полезна, осторожна или покорна. Если это сон, я не хочу просыпаться слишком быстро.       Она сказала это без вызова. Почти спокойно. Здесь не было нужды защищать каждое слово броней.       Женщина перешла через ручей. Вода не замутилась под ее ногами. — Ты называешь это свободой?       Аннет посмотрела на книгу у себя на коленях. — Я называю свободой место, где от меня ничего не требуют. — Иногда это не свобода, а усталость, которой наконец дали лечь.       Аннет нахмурилась. Ей не понравились эти слова, но здесь злость поднималась медленно, без привычного огня. — А что плохого в том, чтобы лечь? Я устала. Я не помню времени, когда кто-то не хотел от меня чего-нибудь. В Ватикане хотели чуда и послушания. На Родосе — тайны и благодарности. Здесь хотят тишины, покорности, осторожности, а если я говорю — сразу считают, кому это выгодно и кого это оскорбит. Я устала быть человеком, которого все время объясняют через чужую пользу.       Женщина села рядом, не касаясь ее. От нее не исходило ни света, ни тепла, но рядом с ней было спокойнее. — Если ты останешься здесь, от тебя действительно ничего не потребуют.       Аннет закрыла книгу. — Тогда почему это звучит не как утешение? — Потому что ты еще слушаешь то, что зовет с другой стороны.       Аннет хотела сказать, что ничего не слышит. Но в этот момент ветер изменился, и где-то очень далеко, будто через воду и камень, прозвучал голос. Неразборчиво. Низко. Настойчиво. Она не поняла слов, но тело отозвалось раньше мысли: грудь сжалась, пальцы на книге напряглись. — Там больно, — сказала она тихо. — Да. — Там снова будут двери. — Возможно. — Не отвечай так, будто это мелочь.       Женщина повернула к ней лицо, и Аннет все равно не смогла рассмотреть его. — Я не считаю это мелочью. Я знаю, что дверь может быть тяжелее цепи, если ее закрыли после того, как ты почти поверила, что тебя слышат.       Аннет замолчала. Вдали голос прозвучал снова. Уже ближе. На этот раз в нем было что-то знакомое, но она не хотела узнавать. Узнать значило вспомнить комнату, жар, запах меда, чужие руки, тревогу Нисы и взгляд Сулеймана. — Если я вернусь, — сказала она, медленно подбирая слова, — все начнется снова. Не сразу, может быть. Может, какое-то время они будут осторожнее, потому что я чуть не умерла. Но потом опять будут правила, взгляды, чужие решения. Валиде сказала, что гарем уже начал действовать на меня. Она права. Я чувствую это. Он уже внутри: я думаю, что сказать, как стоять, кого не задеть, кто услышит, кто перескажет. Я не хочу, чтобы моя жизнь стала бесконечной попыткой не дать другим сделать из меня то, что им удобно. — Тогда вернись не ради них.       Аннет резко посмотрела на нее. — А ради чего?       Женщина не ответила сразу. Она подняла с травы тонкую ветку и провела ею по воде. На поверхности появились круги. — Ради той, которая злится, когда боль называют порядком. Ради той, которая извиняется перед служанкой, хотя могла бы не извиняться. Ради той, которая читает не для послушания. Ради той, которая еще не знает, что сможет сделать со своей жизнью, если перестанет считать смерть единственным местом, где ее не тронут.       Аннет долго смотрела на воду. Круги расходились медленно, один за другим, пока ручей снова не стал гладким. — Ты говоришь так, будто у меня там есть выбор. — Он не всегда будет большим. Иногда выбор — это слово. Иногда молчание. Иногда то, что ты не позволишь своей боли стать жестокостью к другому. Иногда то, что ты откроешь глаза, хотя легче не открывать.       Аннет отвернулась. На другом берегу трава светлела. Там, дальше, не было стен. Не было дворца. Если пойти туда, возможно, никто больше не позовет ее по имени. Возможно, это и было тем, чего она хотела сильнее всего.       И все же голос снова дошел до нее.       Теперь она узнала его.       Сулейман.

***

      В покоях Аннет стало тесно от людей и приказов.       Валиде пришла позже, когда лекарь уже сменил настой, а жар не спал. Ее появление не было таким резким, как приход Сулеймана, но от этого не менее тяжелым. Она вошла в темно-вишневом платье с золотой тесьмой на рукавах, с покрывалом, закрепленным жемчужной булавкой у виска, и в ее лице не было ни испуга, ни суеты. Только собранность, от которой стражники у двери вытянулись, а Сюмбюль сразу перестал шептать что-то помощнице лекаря.       Валиде остановилась у порога, и ее взгляд охватил всю комнату: Аннет на тахте, лекарь, Сулейман у изголовья, Ибрагим рядом с перевернутыми книгами, Ниса с мокрой тканью в руках, сладости, накрытые отдельной салфеткой, и медовые пятна на ковре. Ничто не укрылось от нее. Особенно то, что Сулейман не стоял у двери и не ждал доклада, как правитель, которого побеспокоили из-за происшествия в гареме. Он был рядом с больной. Слишком рядом для девушки, которую вчера велел запереть.       Валиде не сказала этого вслух. Но поняла.       Ибрагим тоже это понял. — Сулейман, — Валиде склонила голову ровно настолько, насколько требовал порядок между матерью и султаном при посторонних. Потом повернулась к лекарю. — Она придет в себя?       Лекарь осторожно ответил: — Если жар начнет спадать до утра, надежда хорошая. Если поднимется выше, тело ослабеет. Я дал настой. Нужно продолжать обтирания, следить за дыханием и не давать ей захлебнуться, если начнется рвота.       Ниса побледнела, но рук не опустила.       Валиде перевела взгляд на Ибрагима. — Что известно?       Ибрагим повторил основные детали, но при Валиде добавил больше: сладости принесли после полудня, когда слухи уже ходили по гарему; имя Сюмбюля выбрали не случайно; служанка была либо настоящей дворцовой, либо кто-то хорошо знал порядок кухни и женских покоев. Валиде слушала, не перебивая. Только когда он упомянул ожог на пальце и пятно на рукаве, ее глаза чуть сузились. — Дайе уже подняла кухню, — сказала она. — Но этого мало. Закрыть прачечные, кладовые и задние проходы. Никто из служанок, евнухов и кухонных женщин не покинет свою часть дворца без моего разрешения. Девушку с ожогом найти живой. Если ее убили, значит, кто-то очень торопится спрятать следы.       Сулейман впервые за все время посмотрел на мать не как сын, а как правитель на человека, вошедшего в дело, которое уже стало государственным вопросом внутри стен гарема. — Я уже приказал задержать всех, кто был на кухне. — Тогда прикажи еще раз, Сулейман, — спокойно сказала Валиде. — Громче. Чтобы услышали не только те, кто боится наказания, но и те, кто решил, что во дворце можно травить девушку под именем моего служителя и думать, будто это останется женской ссорой.       Сюмбюль сглотнул. В другой день он бы обиделся на слово «моего» и одновременно возгордился бы им. Сегодня только поклонился. — Я сам пойду, Валиде-султан. Я вспомню каждую девчонку, каждую миску, каждый поднос. Если кто-то воспользовался моим именем, пусть молится, чтобы я нашел ее раньше стражи. — Не угрожай воздухом, Сюмбюль, — сухо сказала Валиде. — Действуй.       Он поклонился и почти выбежал.       Ниса снова смочила ткань и осторожно приложила к шее Аннет. Валиде задержала на ней взгляд. — Ты была с ней весь день? — Да, Валиде-султан. — Кто еще входил после моего ухода? — Только служанка со сладостями. Потом Ибрагим-паша с книгами. — Ты пробовала сладости? — Нет. Госпожа предлагала, но… — Ниса запнулась, будто только теперь поняла, что это «нельзя» спасло ей жизнь. — Я сказала, что мне нельзя.       Валиде посмотрела на нее долго. В этом взгляде не было тепла, но и обвинения тоже не было. — Сегодня твое послушание оказалось умнее чужой хитрости.       Ниса опустила голову. Похвала прозвучала почти как новый страх.       Сулейман все это время молчал. Он стоял у тахты, и его молчание становилось заметнее любых вопросов. Аннет снова задрожала, и лекарь велел сменить ткань. Ниса потянулась за водой, но Сулейман сам взял ближайшую чашу и подал ей. Движение было простым, почти незаметным, но Валиде увидела и его. — Сын мой, — сказала она негромко, когда лекарь на минуту отвернулся к своему мешку. — Это покушение нужно будет объяснить гарему до того, как гарем объяснит его за нас. — Сначала она выживет.       Валиде помолчала. — Да. Сначала — это.       В этих словах было больше, чем спокойное согласие. Валиде не стала говорить при всех, что если Аннет умрет после слухов, после ужина у Сулеймана и после сладостей, принесенных от имени Сюмбюля, гарем взорвется догадками. Не стала говорить, что Хюррем и Махидевран уже окажутся в подозрении, даже если ни одна не трогала поднос. Не стала говорить, что интерес Сулеймана к этой девушке теперь увидят все, даже те, кто еще утром сомневался.       Иногда самые важные вещи в гареме произносились молчанием.       Она подошла ближе к тахте. Аннет лежала с закрытыми глазами, и в этой беспомощности Валиде впервые увидела не дерзкую чужеземку, не опасную загадку с даром, а юную девушку, которую дворец успел ранить быстрее, чем научить. Но жалость в лице Валиде не появилась. Жалость была плохим помощником там, где нужен порядок. — Если она очнется, — сказала Валиде, обращаясь уже к лекарю, — позовете меня. — Да, Валиде-султан. — Если станет хуже — тоже.       Лекарь кивнул.       Сулейман не сказал матери остаться. Не сказал уйти. Валиде сама решила. У двери она задержалась и посмотрела на Ибрагима. — Когда найдете девушку с ожогом, сначала приведите ее ко мне. Не к тем, кто захочет выбить имя быстрее, чем она успеет понять вопрос.       Ибрагим склонил голову. — Как прикажете.       Валиде вышла, оставив после себя не облегчение, а новый слой напряжения. Комната снова стала меньше. Только теперь ее границы определял не замок, а ожидание.

***

      Аннет стояла у ручья и не хотела поворачиваться на голос.       Она уже знала, чей он. Это знание пришло не как мысль, а как тяжесть где-то под ребрами. Сулейман звал ее не громко. Не так, как отдавал приказы. Его голос доходил до этого странного места обрывками, будто вода растягивала слова, забирая из них власть и оставляя только настойчивость. От этого было хуже. Приказу можно сопротивляться. Голосу, в котором слышится тревога, сопротивляться труднее, особенно если ты не хочешь признавать, что эта тревога имеет значение. — Он зовет тебя, — сказала женщина рядом.       Аннет закрыла книгу. — Он привык, что люди приходят, когда он зовет. — А ты? — Я устала приходить туда, где меня ждут не ради меня.       Женщина ничего не ответила сразу. Ветер тронул траву, и где-то далеко запахло дождем сильнее. Аннет вдруг захотелось лечь прямо здесь, щекой к мокрой земле, и спать так долго, чтобы забыть все языки, на которых ей когда-либо приказывали. — Ты думаешь, он зовет твой дар? — спросила женщина.       Аннет медленно провела пальцами по обложке книги. — Все зовут его рано или поздно. Даже те, кто сначала смотрит на меня. — А если сейчас он зовет не дар?       Аннет усмехнулась, но в этом жесте не было прежней остроты. Только усталость. — Ты говоришь так, будто знаешь его лучше меня. — Нет. Я знаю тебя. Ты боишься вернуться не только потому, что там больно. Ты боишься, что если кто-то там действительно увидел тебя, это станет еще одной цепью.       Аннет подняла на нее взгляд.       Вот этого она не хотела слышать.       Ватикану нужен был дар, Родосу — тайна, гарему — роль, Валиде — осторожность, Сулейману… Она не знала, что нужно Сулейману. И именно это было опасно. Если он хотел только обладать — все было бы проще. Если хотел использовать — понятнее. Если хотел сломать — страшнее, но привычнее. Но если он действительно услышал больше, чем хотел, как сказал Ибрагим, тогда клетка становилась сложнее. Тогда внутри нее мог появиться человек, перед которым придется быть живой, а не только защищенной злостью. — Я не хочу принадлежать ему, — сказала Аннет тихо. — Тогда не превращай любое его слово в цепь раньше, чем узнаешь, что оно значит. — Он султан. Его слова становятся цепями даже без его желания. — Иногда. Но твое молчание тоже может стать цепью. И твой уход — тоже.       Аннет отвернулась к ручью. Вода текла спокойно, словно разговор ее не касался. На другом берегу светлела дорожка между травой и деревьями. Если пойти туда, голос Сулеймана, наверное, станет тише. Потом исчезнет. Вместе с жаром, болью, слухами, замками, чужими руками и необходимостью снова просыпаться в мире, где каждое утро начинается с того, что кто-то решает, что тебе можно знать. — Там Ниса, — сказала женщина.       Аннет закрыла глаза.       Это было нечестно. — Не надо. — Там книги, которые ты еще не прочла. Там слова, которые ты еще не сказала. Там девушки, которых могут наказать за твое молчание, если ты не проснешься и не вспомнишь, что видела. Там человек, который использовал имя Сюмбюля, потому что понял: ты уже начала доверять хоть кому-то.       Аннет крепче сжала книгу. — Ты говоришь так, будто я обязана вернуться ради всех. — Нет. Я говорю, что там есть не только боль. Ты сама это знаешь, иначе уже ушла бы по той дороге.       Голос Сулеймана снова прозвучал ближе. Теперь Аннет почти различила слова, хотя они все еще дрожали, как отражение в воде.       Аннет.       Не «девушка». Не «пленница». Не «дар». Не «госпожа Аннет».       Просто имя.       Она ненавидела, что это остановило ее. — Если я вернусь, — сказала она, и голос ее стал совсем тихим, — мне снова придется бороться.       Женщина посмотрела на нее почти ласково. — Да. Но на этот раз ты будешь знать: место без клеток существует не для того, чтобы в нем спрятаться навсегда. А чтобы помнить, ради чего открывать глаза.       Аннет долго молчала. Потом положила книгу обратно на камень. Ей казалось, что пальцы не хотят отпускать обложку, но она все же отпустила.       На другом берегу свет оставался таким же мягким.       Но голос звал с другой стороны.

***

      К ночи людей в комнате стало меньше.       Лекарь остался, но сел у стены, готовый подняться по первому движению. Его помощница ушла за свежими травами. Ниса дремала на низкой скамье, но даже во сне не отпускала мокрую ткань из рук. Ибрагим выходил и возвращался, принося короткие вести: кухню закрыли, трех служанок допрашивают, одна девочка с ожогом на пальце действительно числится при прачечной, но ее пока не нашли. Сюмбюль перевернул половину женских коридоров, ругался шепотом так яростно, что Дайе велела ему либо искать, либо умереть молча.       Сулейман не ушел.       Ему несколько раз докладывали, что в совете ждут решения, что ага янычар просит аудиенции утром, что из канцелярии принесли бумаги. Он отвечал коротко, не повышая голоса, но никто не осмеливался повторять просьбу дважды. В какой-то момент Ибрагим задержался у двери, посмотрел на него и понял, что говорить «Повелитель, вам нужно отдохнуть» бесполезно. Сулейман не выглядел человеком, который хочет слушать разумные советы. Он стоял у окна, потом у тахты, потом снова отходил, будто движение могло удержать тревогу на расстоянии.       Жар у Аннет то немного спадал, то возвращался. Иногда она бормотала что-то невнятное на латыни или итальянском, иногда ее пальцы судорожно сжимали покрывало. Ниса каждый раз вздрагивала, просыпалась и склонялась над ней. Лекарь велел не трогать слишком часто, но Ниса все равно шептала ей, что она рядом, что вода здесь, что нельзя уходить. Сулейман слушал эти шепоты и не запрещал.       Ближе к середине ночи лекарь сменил ткань на лбу Аннет, проверил пульс и впервые за долгое время выдохнул не так тяжело. — Жар держится, но не растет.       Сулейман повернулся к нему. — Это хорошо? — Это лучше, чем было, Повелитель. Но опасность не прошла. Теперь важно, чтобы она сама начала возвращаться. Иногда тело продолжает бороться, но разум уходит далеко. Таких больных зовут. Говорят с ними. Не всегда помогает. Но хуже не делает.       Лекарь сказал это просто, без мистики и обещаний. Возможно, именно поэтому Сулейман услышал.       Когда врач отошел к своему мешку, а Ниса, обессиленная, снова опустилась на скамью, Сулейман сел рядом с тахтой. Не на край, не слишком близко, но достаточно, чтобы видеть лицо Аннет. Свет лампы падал на ее волосы, делая их почти серебряными. В покое она казалась младше, чем когда спорила. Это раздражало его память: вчера он видел перед собой женщину с упрямством, достаточным для целой армии, а теперь — девушку, которой кто-то подсунул яд под видом сладости.       Он долго молчал.       Говорить с человеком без сознания было странно. Сулейман привык, что его слова меняют поведение живых людей, заставляют склоняться, двигаться, отвечать, повиноваться. Здесь же слова уходили в тишину. Ни поклона, ни спора, ни взгляда. Только дыхание, слабое и неровное. — Вчера я думал, что твое молчание даст мне покой, — сказал он наконец негромко. — Ты говорила слишком смело. Слишком больно. И я решил, что если закрыть дверь, ты остынешь, а я перестану слышать твои обвинения.       Он сделал паузу. Аннет не шелохнулась, но он продолжил, уже тише: — Оказалось, твое молчание хуже твоих слов.       За ширмой Ниса открыла глаза, но не двинулась. Она поняла, что не должна обнаружить, что слышит.       Сулейман наклонился чуть ближе, положив руку на край тахты. Он не коснулся Аннет. Возможно, потому что рядом был лекарь. Возможно, потому что сам не был уверен, имеет ли право касаться ее сейчас, когда она не может ни отступить, ни ответить. — Ты сказала, что я забрал чужую пленницу и назвал это милостью. Я был зол на эти слова. Я и сейчас не скажу, что ты права. Но ты очнешься — и если захочешь, повторишь их мне снова. Слышишь? Не здесь, не вот так, не когда я не могу ответить тебе так, чтобы ты спорила в ответ. Очнись, Аннет.       В его голосе не было мягкости, к которой привыкли женщины гарема, когда пытались услышать в каждом слове султана знак будущей милости. Это был голос человека, который не умел просить и потому превращал просьбу почти в приказ, но приказ уже не имел прежней силы. Он хотел, чтобы она открыла глаза. Не потому, что ее дар мог быть полезен. Не потому, что ее смерть вызовет скандал. Эти причины существовали, он не стал бы лгать себе. Но они стояли далеко позади того раздражающего, тревожного факта, что эта девушка успела занять место в его мыслях без разрешения, как будто сама не понимала, насколько опасным может быть такое вторжение. — Ты не похожа на женщин, которые хотят от меня только взгляда, имени, сына или власти через мою милость, — произнес он, почти сердясь на собственную откровенность. — И не потому, что ты лучше их. Не думай, что я настолько слеп. У каждой в этом дворце есть причины хотеть того, что может спасти ее жизнь. Но ты… ты смотришь так, будто сам трон для тебя не ответ, а вопрос. Будто тебе нужно понять, на чем он стоит и кто оказался под ним.       Он замолчал, услышав собственные слова. В другой комнате, при другом свете, он никогда не сказал бы этого вслух. Не ей. Не сейчас. Но ночь странно меняла границы допустимого. Перед женщиной без сознания легче было признать то, что при открытых глазах она могла бы услышать слишком внимательно. — Я не обещаю тебе свободу, которую не собираюсь дать, — сказал он после долгой паузы. — Не буду лгать больной девушке, даже если ты не слышишь. Но я могу обещать другое: пока ты в моем дворце, тот, кто решил коснуться тебя ядом, пожалеет, что родился с руками. И если ты очнешься, дверь твоих покоев больше не будет ответом на каждое слово, которое мне не понравится.       Он посмотрел на ее лицо, словно ждал, что она сейчас нахмурится, даже во сне, и найдет, где в его обещании спрятана новая клетка. Но Аннет молчала.       Сулейман невольно усмехнулся — устало, без радости. — Вот видишь. Даже сейчас я жду, что ты возразишь.       Аннет тихо вдохнула, и дыхание на миг стало глубже. Сулейман замер. Лекарь поднял голову. Ниса на скамье перестала притворяться спящей.       Но Аннет снова ушла в жар.       Сулейман остался сидеть рядом.

***

      Аннет шла обратно не сразу.       Светлое место не исчезало. Ручей все еще шумел, трава касалась ног, книга лежала на камне, и на другом берегу по-прежнему не было ни стен, ни голосов. Но теперь дальняя дорога уже не казалась единственной. За спиной, там, откуда доносился голос, было темнее, тяжелее, больнее. Там пахло медом, уксусом, травами и страхом. Там ее ждали не свобода и не покой. Там ждали вопросы, подозрения, чужие глаза, слабость тела и Сулейман, который мог обещать не закрывать дверь, но все равно оставался тем, у кого были ключи.       Она не простила его. Не поверила ему полностью. Даже здесь, на границе сна, Аннет понимала это ясно.       Но она услышала в его голосе не только власть.       И это было достаточно, чтобы остановиться.       Женщина в светлом стояла рядом, не торопя. — Я не знаю, как возвращаться, — сказала Аннет. — Так же, как уходила. Через боль. — Это плохое утешение. — Это не утешение.       Аннет слабо улыбнулась. Эта фраза почему-то напомнила Валиде, и от этого стало почти смешно. Даже на границе смерти ее продолжали окружать женщины, которые не считали нужным смягчать правду. — Если я вернусь, мне придется снова быть сильной. — Нет. Сначала тебе придется быть слабой. Это труднее.       Аннет посмотрела на свои руки. Они уже не казались такими легкими. Где-то далеко пальцы настоящего тела дрожали, сжимая покрывало. Жар тянул ее назад, как грубая веревка. Она боялась этого возвращения: открыть глаза и снова стать уязвимой, больной, неспособной даже сесть без чужой помощи. После всей ее гордости, после всех споров и слов о достоинстве проснуться беспомощной перед Сулейманом казалось почти отдельным наказанием.       Женщина, будто услышав, сказала: — Твое достоинство не исчезает от того, что кто-то подаст тебе воду.       Аннет закрыла глаза.       Голос Сулеймана снова прозвучал издалека. Теперь не словами, а самим присутствием. Ниса где-то шептала молитву. Лекарь говорил о воде. Кто-то открывал дверь. Мир возвращался обрывками, тяжелыми и неровными.       Аннет сделала шаг назад.       Трава под ногами стала холодной.       Еще шаг.       Вода зашумела громче.       Еще.       Свет начал гаснуть не как свеча, а как окно, от которого ее медленно уносили.

***

      Она очнулась от горечи во рту.       Не сразу поняла, что это вкус настоя. Сначала ей показалось, что она проглотила землю, сухую траву и металл. Горло болело, будто она долго кричала, хотя крика не помнила. Тело было тяжелым, как после болезни, которая длилась не день, а много недель. Она попыталась вдохнуть глубже и закашлялась. Тут же рядом кто-то зашевелился, и прохладная рука осторожно коснулась ее плеча. — Тише, госпожа. Не вставайте. Пожалуйста, не вставайте.       Ниса.       Аннет открыла глаза, но мир сначала оказался размытым. Лампы были слишком тусклыми или слишком яркими — она не могла решить. Потолок над ней качнулся, потом остановился. Запах трав, уксуса и мокрой ткани смешивался с чем-то сладким, от чего к горлу сразу подкатила тошнота. — Воды, — прошептала она.       Голос был не ее. Хриплый, слабый, почти детский. Аннет испугалась бы, если бы были силы.       Ниса помогла ей приподнять голову и поднесла чашу. Вода коснулась губ, прохладная, настоящая. Аннет сделала маленький глоток, потом еще один, но больше не смогла. Ниса вытерла ей подбородок так бережно, будто боялась, что кожа рассыплется под тканью. — Сколько… — Аннет попыталась договорить, но горло сжалось. — Ночь почти прошла, — сказала Ниса. — Вы долго не приходили в себя.       Аннет закрыла глаза. Ночь. Значит, не несколько минут. Значит, было хуже, чем она думала. Воспоминания возвращались не сразу: книги, Ибрагим, мед на пальцах, жара, запах корицы, пол, который исчез. Она снова открыла глаза, потому что темнота за веками на миг напомнила то другое место — траву, воду, свет. В груди сжалось, но она не сказала ничего. Это было ее. Слишком личное, слишком непонятное, чтобы отдавать даже Нисе.       Потом она заметила Сулеймана.       Он стоял чуть дальше, у изголовья, в тени от лампы. Не так близко, чтобы показаться вторжением, но и не у двери, как человек, который просто зашел узнать новости. Лицо его было усталым. Не разбитым, не растерянным — Сулейман, казалось, не позволил бы себе такого даже перед смертью, — но на нем лежала бессонная тяжесть, которую не скрывали ни осанка, ни темный кафтан.       Аннет смотрела на него несколько секунд, пытаясь понять, настоящий ли он. — Повелитель, — сказала она наконец едва слышно.       Сулейман подошел ближе. Ниса сразу хотела отступить, но он коротко остановил ее взглядом: пусть остается. — Не говори много, — сказал он. — Лекарь велел беречь силы.       Аннет слабо моргнула. Это было почти смешно: теперь даже ее слова требовали разрешения врача. — Что случилось?       Сулейман не стал смягчать. — Сладости были отравлены.       Она смотрела на него, пытаясь соединить это с памятью о теплом меде, корице и маленьком удовольствии, которое она позволила себе после страшного дня. От мысли о сладостях ее снова замутило. Ниса заметила и поднесла влажную ткань к губам, но Аннет едва покачала головой. — Сюмбюль? — прошептала она. — Он не виноват, — ответил Сулейман.       На лице Аннет появилось такое слабое облегчение, что Сулейман невольно задержал на нем взгляд. Она едва вернулась из жара, едва могла держать глаза открытыми, но первым делом спросила не о том, кто желал ей смерти, не о наказании, не о себе. О Сюмбюле. — Хорошо, — сказала она почти беззвучно. После паузы добавила, уже труднее: — Он бы… слишком громко принес сладости.       Ниса всхлипнула и тут же отвернулась, то ли от слез, то ли от внезапного облегчения.       Сулейман посмотрел на Аннет, и в его глазах мелькнуло что-то, что она не успела разобрать. — Да, — сказал он тише. — В этом ты права.       Аннет устала от этих нескольких слов так, будто прошла по длинной лестнице. Веки тяжелели. Но тревога еще держала ее. — Девушка… которая принесла?       Сулейман не ответил сразу. По его молчанию она поняла больше, чем хотела. — Не нашли? — Ищут.       Аннет хотела спросить еще. Кто? Почему? Сколько людей теперь накажут из-за подноса? Не били ли уже кого-то? Не решили ли, что проще выбить признание из первой испуганной служанки? Но тело не дало ей даже поднять руку. Она с трудом повернула голову к Нисе, потом снова к Сулейману. — Не… — голос сорвался. Она сглотнула, и это причинило боль. — Не надо невиновных.       Ниса замерла.       Сулейман понял, что она имеет в виду. Снова тот утренний зал. Снова девушки, которых били за слова. Даже после яда, после жара, после почти смерти эта память первой вставала между ней и его властью.       Он мог бы сказать, что правосудие султана не нуждается в просьбах больной девушки. Мог бы напомнить, что ее пытались убить. Мог бы приказать ей молчать и беречь силы.       Но не сказал. — Я найду виновного, — произнес он. — Не первого попавшегося.       Аннет смотрела на него долго, насколько хватило сил. В этом взгляде не было доверия. Но была попытка удержаться за его слова и проверить, не рассыплются ли они сразу. — Вы обещали… дверь, — прошептала она вдруг.       Сулейман напрягся. Ниса подняла глаза.       Аннет сама не знала, откуда это всплыло. Возможно, она слышала его. Возможно, голос из того светлого места принес часть слов обратно. Она не могла отличить сон от комнаты. — Я говорил, — ответил Сулейман после паузы. — Я… слышала не всё. — Тогда услышишь, когда сможешь спорить.       Она слабо нахмурилась, но на этот раз это не было вызовом. Скорее усталой попыткой понять. — Не сейчас. — Нет. Не сейчас.       Аннет закрыла глаза. Ответ почему-то успокоил сильнее, чем обещание. Он не требовал от нее разговора. Не заставлял благодарить. Не пытался вытащить из слабости признание, которое она не дала бы в здравом уме.       У двери послышались шаги. Ибрагим вошел тихо, но Сулейман сразу повернулся. Аннет не открыла глаз, но услышала его голос — ровный, сдержанный, усталый. — Повелитель. — Говори. — Девушку с ожогом пока не нашли. В прачечной подтвердили, что одна из младших служанок исчезла после полудня. У заднего выхода из кухни нашли темное покрывало. На рукаве пятно. — От граната? — спросил Сулейман. — Нет. От крови.       Аннет открыла глаза.       Комната снова стала тихой, как перед бурей. Ниса прижала ладонь к груди. Сулейман смотрел на Ибрагима, и в его лице не осталось ни усталости, ни той сдержанной мягкости, с которой он только что говорил с Аннет. Перед ними снова был правитель, в чьем дворце кто-то оставил кровь на ткани и яд в сладостях.       Аннет хотела спросить, чья кровь. Хотела понять, жива ли та служанка, была ли она виновницей или такой же пешкой, как все девочки, которые бегают по коридорам с подносами и опущенными глазами. Но сил больше не было. Мир снова начал отдаляться, только теперь это была обычная слабость, не тот светлый берег.       Сулейман заметил, как ее веки опускаются. — Спи, — сказал он негромко, не глядя на Ибрагима. — Остальное будет потом.       Аннет не ответила. Перед тем как провалиться в сон, она почувствовала прохладную ладонь Нисы на своей руке и услышала, как где-то рядом Сулейман отдает приказ уже другим голосом — низким, спокойным и страшным.       На этот раз дверь в ее комнате оставалась открытой.