Баллада о маяке

На краю моего материка кроется остров. Я с него зажигаю к океану маяк. Мне не нужно быть хозяином всему, что я создал, И жалеть, что не узнаю пути корабля.

Рыжеволосый юноша двигался вверх по обшарпанным ступенькам винтовой лестницы и вёл пальцами вдоль кирпичной стены, выискивая, не появилось ли где новых трещин. Через оконные проёмы уже виднелось зарево над самым горизонтом. Юноша не спешил, отмечая, как с каждым пролётом вокруг становится всё светлее. На самый верх он ступит одновременно с появлением первых лучей солнца. Он привык каждый день подниматься в компании с земным светилом. Преодолев последнюю сто тридцать третью ступеньку, Йен оказался в вахтенной комнате, обшитой деревянными панелями ещё в прошлом веке. Чтобы используемое в то время для освещения масло не замерзало. Заодно и о служителе таким образом тоже позаботились. Но помещение всё равно оставалось достаточно прохладным, особенно зимой. Семь ветров дули здесь из всех щелей, и стены были в два раза тоньше, чем у основания башни ради устойчивости всей конструкции. Обстановка была достаточно аскетичная, как, собственно, и всё, что связано с маячным делом. Письменный стол, один единственный стул, комод с инструментом и инструкциями, книжный шкаф с небольшой библиотекой, а к стене приколоты карта окрестностей, списки дел, календарь да таблица с указанием времени захода солнца. Захватив моющие средства, он опустил трап и полез дальше - в святую святых любого маяка. Толкнув крышку люка, он подтянулся и оказался в фонарном отсеке. На застеклённой от пола до потолка круглой площадке, откуда во все стороны открывался превосходный вид. Но главной достопримечательностью здесь был вовсе не вид, а пятиметровая громадина в центре. Линза Френеля* - главный прорыв в оптике всего столетия. Йен помнил, как её привезли сюда. От телеги с таким тяжёлым грузом на бездорожье осталась глубокая колея. С группой соседских мальчишек он тогда издали наблюдал, как мужчины поднимали обмотанную полотнищем штуковину при помощи тросов. В какой-то момент из-под ткани показался край и ярко блеснул на солнце... Йен закрутил по очереди все вентили, перекрывая доступ газа, и погасил фонарь. А после этого начал протирать линзы, аккуратно водя ветошью по каждому стеклянному кольцу. Покончив с привычными обязанностями, юноша вышел на открытый балкон, что тянулся по всему периметру вокруг башни. Здесь химического запаха от освещения совсем не чувствовалось - только соли и водорослей. Восставшая звезда уже окончательно разогнала сумерки. Вытащив из нагрудного кармана самокрутку, он, причмокивая, раскурил её, выпустив дым во влажный воздух. Утренний туман белёсой дымкой окутывал окружающее пространство, смягчая очертания острых скалистых выступов, которые тут и там торчали из водной глади. Такой обманчиво спокойной в это раннее утро. Йен-то хорошо знал, как море способно бушевать. И как в одночасье может перемениться его настроение. На суше листва деревьев меняет цвет в зависимости от сезона, а здесь это делает море. Сейчас оно начинало зеленеть - значит дело шло к осени. На маяке быстро теряешь счёт времени. Позже вода посереет и совсем почернеет к зиме. А с приходом весны вновь начнёт приобретать краски: голубой, бирюзовый, фиолетовый... Море прекрасно и опасно в одинаковой степени в любое время года.

ভভভভভভভভভভভভভভভভভভভভভভভভভভ

Йен родился в этих краях. Вырос в приморской деревушке на отшибе, где самым главным развлечением для мужчин было посещение местного трактира между выходами на рыбалку, а для детворы - кидать камушки-блинчики по водной глади залива да высматривать корабли на горизонте. Если выйти на берег, то маячная башня виднелась вдалеке и манила своей таинственностью. Без проблем попасть на остров с маяком можно было только в двух случаях. В самые засушливые пару месяцев в году, когда заводь летом пересыхала, и в самые морозные - прямиком по льду. В остальное время были необходимы лодка да определенная сноровка. Прошлый смотритель и близко никого не подпускал к своим владениям. Чем лишь будоражил мальчишескую фантазию. Им тогда казалось, что старому маячнику, который изредка наведывался в их село пополнить свои запасы, было по меньшей мере лет сто. Неразговорчивый хмурый старик, который озирался на всех с нескрываемым презрением. Когда спустя лета Йен сменил его на посту, то узнал, что они ошибались насчёт его возраста где-то на пол века. А плачевный вид предшественника юноша списал на пары ртути, которыми тот дышал на протяжении, как минимум, десятка лет.** Старший брат рассказывал ему о вредоносности этого вещества. Благо, что новая линза и газовые лампы избавили его самого от такой же участи. Но, оказавшись здесь, порой он сам себя ощущал древним старцем, из всех пор дряхлого тела которого медленно сыпался песок. Хотя в действительности он был совсем молод, но частенько забывал об этом в череде не отличающихся друг от друга тягучих дней. Семья не могла поверить, что он хочет добровольно заточить себя в этой башне, вдали от общества. И он не мог поведать им, почему в столь юном возрасте решил себя от этого самого общества изолировать. Но ему в самом деле не было места среди нормальных людей. Потому что он нормальным не был. Вот и ушёл туда, где мог делать что-то полезное, при этом не встречая соблазнов. Обычно во избежании соблазнов люди бегут в монастырь. Но место, где в одном здании бок о бок живут сотни мужчин, было определённо не его вариантом. К тому же он всегда мечтал спасать людям жизни, а не души. И на маяке он как раз имел такую возможность.

ভভভভভভভভভভভভভভভভভভভভভভভভভভ

Их семья была до крайности бедной. Слишком много ртов приходилось кормить и слишком мало имелось полноценных кормильцев. Пьяница отец заботился только о своей выпивке, а мать сбежала с каким-то проезжим купцом сразу после того, как родила шестого по счету ребёнка. Этот младенец выжил лишь благодаря недавно родившей соседке Веронике, что выкормила его вместе с родными дочками, благо молока было в избытке. Вместе с братьями и сестрами они с трудом управлялись со своим скромным хозяйством, впахивая денно и нощно с малых лет. А как же трудно им пришлось в тот неурожайный год в его четырнадцатую осень, еле зиму пережили. За старшей сестрой ходила сомнительная слава - в её возрасте давно следовало выйти замуж за кого-то из односельчан и наплодить потомство. Но ради этого ей пришлось бы целиком посвятить себя мужу и супружескому долгу, предоставив своих родных самим себе. Чего она сделать категорически не могла. А кого-то достаточно обеспеченного, чтобы прокормить не только невесту, но и всю её семью в их краях попросту не водилось. Так что свататься к девушке в конце концов перестали. И Фиона прослыла старой девой. Они любили шутить, что парой веков ранее её наверняка сожгли бы на костре. На что сестра отвечала, что всё внимание инквизиции перетянул бы на себя Йен своей внешностью. А Дебби при этом оскорблённо заявляла, что она не менее рыжая и в первую очередь сожгли бы именно её. Чувство юмора у Галлагеров было порой совсем дурное. Грамоте его обучил старший брат, который был выскочкой-самоучкой. Йену долго пришлось пыжиться, прежде чем он смог одолеть свою первую книгу - про мореплавание, неизвестно где раздобытую Липом. Этому самодовольному умнику, как назло, намного легче давалось обучение. С учётом того, что он в принципе не представлял, где именно эти знания ему пригодятся. А у младшего была чётко поставленная цель. Сомнительно, что фельдшер принял бы совсем безграмотного парня к себе в ученики. Да и на маячную службу он бы точно не поступил. Здесь была уйма талмудов с инструкциями и указаниями, очерки его предшественников и собранная ими библиотека... И самому приходилось вести непрерывные записи. Липу его грамотность помогала заиметь лишний грош в кармане, пинту пива или тарелку похлёбки - когда местные обращались к нему с письмами, которые желали прочесть или написать. В конце концов, он обрюхатил прачку Тэмми из семьи Томиатти и обвенчался с ней той же весной, когда Йен отправился на маяк. В скором времени ожидалась весточка о рождении их второго ребёнка. Их младший брат Карл, как и большинство живущих здесь, посвятил себя рыболовству. Паренёк он был рукастый, даже старую лодку сумел залатать. И во всякий погожий для этого день выходил на ней в море. Это их с Йеном и объединяло. Оба ежедневно лицезрели эти бесконечные просторы и на своей шкуре знали, как строптива водная стихия. Младшая сестра вовсю колотилась по хозяйству вместе со старшей. Но чуяло братское сердце, что птичка вскоре выпорхнет из гнезда. Иной у Деборы нрав, нежели у Фионы. Эта рыжеволосая барышня в девах не засидится. Охмурит её какой-нибудь пахарь или рыбак, и только её и видели. А самый младший, Лиам, очень к животине тянулся. Мал ещё, юнец совсем, и только время покажет, что из него за человек вырастет.

ভভভভভভভভভভভভভভভভভভভভভভভভভভ

Йен как сейчас помнил: украдкой увиденная оголённая щиколотка пастушки Карэн из семьи Джексонов, выглянувшая из-под её пышных юбок, не произвела на него ровным счётом никакого впечатления. Зато его младший брат остался в полном восторге - таращась, Карл изумлённо прошептал: — На ней нет гольфов! Девушка тогда подвернула ногу, и старший юноша бросился к ней с желанием помочь. Но встретился с неожиданным сопротивлением. Она завизжала, чтобы он не смел к ней притрагиваться, её мать, стоявшая рядом, просто оторопела, а батька погнал его в шею, веля позвать доктора. А вот банные дни являлись для Йена настоящей пыткой. Когда они были мелюзгой, Фиона загоняла их в одно помещение всей гурьбой и мочалила разом. Но стоило им подрасти, как пришлось мыться вместе со взрослыми, которые делились по половой принадлежности. Всей улицей они собирались шумной компаний и ждали своей очереди. И хорошо, если ты попадал внутрь вместе со стариком Кермитом или собственными братьями. Но что ему было делать, когда он оказался в тесной близости с обнаженным телом трактирщика Кевина? Когда он впервые увидел, как струйки пота стекают по крепким мускулам, собираясь в ложбинке между ягодицами, парень испытал такое, что до сих пор в жар бросает от стыда. Он тотчас вылетел на улицу в чём мать родила, благо полотенце прихватить успел, чтобы скрыть своё непрошеное возбуждение. Зрители посчитали, что пареньку от духоты дурно стало, что он и подтвердил. И это послужило ему в дальнейшем хорошим оправданием. Он прекратил париться вместе со всеми, ссылаясь на своё хилое здоровье, и пока другие мужчины лупили друг друга вениками, рыжеволосый юноша спешил скорее ополоснуться в тазу и покинуть помещение. Его мучения вкупе с угрызениями совести заставили отказаться от профессии фельдшера в пользу более уединённых мест службы. Работа на маяке точно так же спасала множество жизней, при этом с самими людьми контактировать приходилось лишь в порядке исключения. Это решение было принято в момент полного отчаяния, которое совпало по времени с кончиной предыдущего смотрителя. Йен тогда только что вернулся с фронта, куда его призвали в самом конце войны. Он провёл несколько месяцев в пограничной зоне, отстаивая завоёванные территории. Офицеров мало волновали его навыки оказания медицинской помощи, они больше были заинтересованы в пушечном мясе. Война наложила на юношу свой неизгладимый отпечаток, но он предпочитал никогда не вспоминать о времени, там проведённом. Так что мотивов найти для себя уединённое место у Йена было даже больше одного. И он ни разу не пожалел о своём побеге сюда. Это был обдуманный шаг. Такая судьба была вариантом намного более приглядным, нежели женитьба на какой-нибудь местной особе вопреки собственным желаниям, помимо этого с вызывающей у него сомнения возможностью исполнить свой супружеский долг. Его влечения были противоестественны. Медицина здесь была недейственна. Общество - враждебно настроено. Бог - бессилен. К тому же, в последнего юноше с трудом верилось. Куда тот глядел, когда дьявол награждал его подобными наклонностями? Как, черт побери, его угораздило родиться неугодным этому миру по всем фронтам? Жизнь и без этого нелёгкая замухрень. Чтобы ко всем прочим неурядицам ещё и ежесекундно волноваться, а не почует ли кто дурной дух рядом с ним? А не сведёт ли его в могилу неверно брошенный им взор? А не навлечет ли он нестираемый позор на всю свою семью? Здесь он не испортит ничью жизнь. И здесь он может жить в ладу с самим собой. Его план исправно работал все три года, что он провёл на маяке. Но полетел ко всем чертям с первым же осенним штормом в этом году. То, от чего он так старательно убегал, само его настигло. _______________________________________ * Свет маяка должен быть виден далеко, поэтому маячный фонарь поднимают на высокую башню. А чтобы собрать его свет в лучи, фонарь нужно поместить в фокус либо вогнутого зеркала, либо собирающей линзы, причём довольно большой. Зеркало, конечно, можно сделать любого размера, но оно даёт только один луч, а свет маяка должен быть виден отовсюду. Поэтому на маяках ставили порой полтора десятка зеркал с отдельным фонарём в фокусе каждого зеркала. Вокруг одного фонаря можно смонтировать несколько линз, но сделать их необходимого — большого — размера практически невозможно. В стекле массивной линзы неизбежно будут неоднородности, она потеряет форму под действием собственной тяжести, а из-за неравномерного нагрева может лопнуть. В 1819 году Огюст Френель предложил конструкцию составной линзы, лишённую всех недостатков, присущих линзе обычной. Френель рассуждал, вероятно, так. Линзу можно представить в виде набора призм, которые преломляют параллельные световые лучи — отклоняют их на такие углы, что после преломления они сходятся в точке фокуса. Значит, вместо одной большой линзы можно собрать конструкцию в виде тонких колец из отдельных призм треугольного сечения. С тех пор прошло 190 лет, но конструкции, предложенные Френелем, остаются непревзойдённым техническим устройством, и не только для маяков и речных бакенов. В виде линз Френеля до недавнего времени делали стёкла различных сигнальных фонарей, автомобильных фар, светофоров, деталей лекционных проекторов. фото https://yadi.sk/d/aiSx7cKE0SpFjA ** На маяках устанавливались массивные линзы (весом до 2,5 т), непрерывно вращавшиеся целый день. В XVIII–XIX веках линза обычно двигалась на колёсах или подшипниках, либо крепилась к часовому механизму, который смотритель периодически заводил. В 1890-е годы некоторые смотрители стали помещать линзы в жидкую ртуть, из-за чего металл линзы вращался быстрее, а вспышка света происходила чаще. Это, может, и помогало кораблям, но оказалось небезопасным для самих смотрителей. Как известно, ртутные испарения — очень ядовитая вещь. Современные исследователи подозревают, что некоторые случаи безумия смотрителей были связаны именно с ними — а не с вынужденной изоляцией, как было принято считать.