Фашист поневоле

Интересно, как люди задумались когда-то о войне? Нет–нет, не так. Чего они ждали, ждут и будут ждать от войны? Конечно же, войны всегда вспыхивали между людьми по разным причинам. Одна из них (и самая распространенная) – признание господства одних над другими, поднятие своего авторитета в глазах поверженных. Только он не восхищённый, он испуганный. Все боятся, и никто не уважает. Такой авторитет взращивают трупами и опаивают кровью, потом и слезами, такой авторитет не может быть восхищённым! Ни в коем случае! Что стоит человеку пасть на поле боя за идею? Да ничего. Пообещайте золотые горы, врагов в пыли у ног бойцов, и всё. Армия ринется в бой, потеряв головы, и никто не вспомнит о том, какие цены платит каждый из бойцов, ступая на сырую бранную землю. Где-то ждут матери, плачут жёны и дети, а мужей нет и нет. И никогда более не будет, потому что он сдох подобно собаке, упав в окоп к врагу или подорвавшись на мине, став решетом из-за пулеметной очереди или покончив со своей никчёмной жизнью в землянке, слишком поздно осознав: война – это совершенно глупое событие, которое всегда можно избежать. Леви знал цену всему, что творилось на фронте. Мог с точностью определить, кого ждали дома, а кого провожали с надеждой, что недоразумение семьи не вернётся. Такие обычно были флегматичны в бою, не страшились пуль, но и сгоряча под них не лезли. А те, кого дома ждали, бросались на врага с неумолимым огнём в груди. Вот этим точно было плевать на свистящие снаряды и взрывающиеся мины совсем рядом. А вот Леви... Леви был другим. Ещё в начале войны, жарким летом сорок первого, он шёл на фронт, преисполненный желчной рвоты и жгучей ненависти к своей Родине. К своей власти, к своей «шапке», которую никак не сбить с макушки. Фашист поневоле. Леви хорошо помнит, когда они, поганые фашистские собаки, зашли на территории так называемого врага. То была деревушка, милая и небольшая, с одноэтажными избами и бесчисленным множеством скотины на прилегающих полях. Он с ужасом понимал, какое удовольствие приносит его собратьям по оружию убийство невинных. Леви смотрел на разбушевавшихся «братьев» с неприкрытым отвращением: они гнали бедный люд в одну единственную покосившуюся избушку, а потом подожгли. Ночью ему до сих пор снятся эти душераздирающие крики и мольбы о помощи, стоны и вопли, плач и молитвы. Тогда Леви никого не убил, не смог. Под глазами от увиденного залегли глубокие чёрные тени, которые разрастались с каждым днём всё больше. Леви не хочет быть убийцей. Не хочет проливать невинную кровь ради достижения целей, поставленных своей властью. Не хочет рушить судьбы и жизни. Не хочет.. Но ему остаётся только в тайне помогать русским солдатам, ведь без своего положения здесь он никто. Без некоторых привилегий он не может в полную меру помогать своим, вроде бы, врагам. Ему нужно скрывать свою подпольную деятельность тщательно, чтобы никто не узнал, чем он занимается. Ещё никто не должен знать, что когда-то он спас еврейку, а теперь выдаёт её за истинную арийку. Сейчас заканчивался февраль сорок пятого. Леви предчувствовал скорое завершение войны, знал, что его власть будет разбита, верил и надеялся на это. Леви шёл в свою штаб–квартиру, тщетно пытаясь прикрыть голову от сырого снега, который падал на землю и тут же таял, превращаясь в противную вязкую жижу. В голове крутилась мысль о том, что его попытки помочь советским солдатам ничего не стоят, стала совсем навязчивой. Что значат его эти способы? Русские не верят в то, что некоторые немцы вовсе не фашисты, что он тоже против этого кровопролития. Леви много раз попадал в передряги с русскими, пытался доказать им, что он, хоть и говорит на немецком, вовсе не убийца. Ему не верили, а напоминанием о своих ошибках стали многочисленные шрамы и рубцы на его теле. Он сбегал из партизанского плена и никого не убивал. Прямо на макушку свалилась горсть сырого снега, который тут же растаял и окропил кожу ледяными каплями. Леви поморщился и поспешил убрать с себя эту противную талую воду. Ему вдруг припомнился один случай, когда его безопасность заметно пошатнулась. Тогда он решился сам уехать в лес, где по словам капитанов, скрывается партизанский отряд, готовящийся к нападению. У них не было никаких шансов: отряд из шести человек против пятидесяти рослых офицеров и десяти человек высшего офицерского состава, у которых ещё и оружие получше, чем у кучки солдат, бродящих по лесам. Леви должен был отвести их куда подальше от греха, но.. Он предстал перед партизанами без оружия, когда те сразу же наставили на него ружья и ножи. Поднял вверх руки, опустив взгляд в землю, и на ломанном русском пробубнил «уходите, вы не справитесь». Партизаны послушно ретировались только тогда, когда вдалеке услышали более грубую и злую речь фашистов. Леви умело сделал вид, что русские убежали, завидев его. И если зелёные немецкие офицеры поверили ему, то майора Эдварда было сложно обмануть. Леви всё шёл и шёл к своей квартире, надеясь, что герр* Рихтер ничего не узнал и не заподозрил. Аккерман слыл в узких кругах жестоким. Почему жестоким? Он отлично умел врать, и хоть от слов, как он убивал невинных советских солдат, скручивались внутренности, ему верили. Верили свято, даже боялись. Наверное, то было ему на руку. Но Леви знал, что Эдвард с лёгкостью раскрывал ложь, и сейчас боялся: вдруг он всё знает, просто умело скрывает свои знания действительности? Избавился от мыслей Леви только когда очутился напротив двери, ведущей в свою квартиру. В коридоре жужжала мигающая лампа, а напротив сияла дубовая дверь. – Ханна, открой. – Тихо попросил Леви, прислушиваясь: за дверью заскрипел пол, и вскоре заскрежетал ключ в замочной скважине. Когда Леви зашёл в квартиру, то глубоко вздохнул и выдохнул, закрывая дверь обратно на ключ и утыкаясь в дерево лбом. Со спины нежно обняли женские руки. Леви слабо и устало улыбнулся, проводя ладонью по руке Ханджи, переплетая после пальцы и крепко сжимая. – Тебя не было пять дней.. – Прозвучало около уха, а кожу опалило судорожное горячее дыхание. – Ты же знаешь, что мне нужно быть в курсе некоторых событий на фронте. – Леви оторвался от двери, обнимая Ханджи за плечи. Она мягко прижалась к нему. – Я так.. боялась. – Ханджи всхлипнула, раздув сильно ноздри. Аккерман аккуратно провёл сухой и грубой ладонью по женской щеке, стирая зачатки слёз в уголках глаз. – Кто–нибудь приходил? – Задал вопрос Леви, выпустив Ханджи из своих рук. Только сейчас он понял, что вернулся слишком поздно: на часах было около трёх часов ночи, а на Ханджи висела кашемировая чёрная кофта, растянутая и застиранная. Она никогда не расстаётся с ней. – Никого не было, Леви, не беспокойся. Пока Аккерман избавлялся от формы, оставшись только в свободной белой рубашке и брюках с подтяжками, лениво болтающихся на плечах, Ханджи вынесла в комнату из маленькой кухни поднос с чашками и заварником. Она застала Леви в кресле. Он сидел, закинув ногу на ногу, задумчиво глядел перед собой, сведя брови к переносице. Оторвался от созерцания абсолютного ничего перед глазами, когда Ханджи поднесла к нему чашку с горячим чаем. – Ханджи, не стоит, ложись отдыхай. – Отстранённо отозвался Леви, но Ханджи не думала отходить далеко. Подсела на подлокотник, положила ладонь на мужское плечо, немного стиснув его. – Нам нужно будет съездить к Рихтеру. – Процедил сквозь стиснутые зубы. Ханджи вздрогнула. – З–зачем?.. Леви наконец принял чашку из женских рук, отпил немного. – Он пригласил меня к себе в дом. Сказал, чтобы я приехал с тобой. Не нравится мне это.. Но выбирать в данном случае не приходилось: либо их раскроют раньше, не приедь они к Рихтеру, либо позже, когда они всё-таки посетят его поместье. Второй вариант будет безопаснее, ибо вызовет меньше подозрений. Отставив чашку на столик у кресла, Леви поднялся на ноги, оборачиваясь к Ханджи. Она всё сидела на подлокотнике, поджав к груди руки и прижимая к себе чёрную кофту. Аккерман одним лёгким движением притянул её к себе. Прижал к груди, желая защитить от всего того ужаса, что мог её преследовать, если бы он когда-то не спас её из поезда с пленными евреями. Ханджи уткнулась носом в крепкую шею, изувеченную шрамами и рубцами, втянула терпкий аромат свежего одеколона и пряного мужского пота, зажмурилась, прижимаясь сильнее. – Идём, уже совсем поздно, а выезжать нужно уже утром. – Только хотел Леви потянуть женщину за собой в спальню, как она остановила его, схватившись за свободный рукав белой сорочки. – Ты думаешь.. он всё знает?.. – Голос предательски задрожал, с головой выдавая женское волнение. Леви поджал губы. – Не знаю. Уснуть Леви так и не смог, ворочался всю ночь и крепче прижимал к себе Ханджи. Она быстро уснула, стоило только коснуться головой подушки, а мужским рукам обвить тонкую талию. Утро встретило промозглым дождём и сырой слякотью под сапогами. С самого своего беспокойного пробуждения Леви ощущал себя странно, словно кто-то неустанно следил за ними. Но никто не шёл сзади, не шугался по коридору штаб–квартир, не караулил на улице. А ощущение пристального взгляда в самую спину не исчезало. От комплекса штаб–квартир до маленького поместья Эдварда Рихтера было около шести километров. Оно было не таким примечательным, как могло показаться. Но всё же отчасти было величественным и красивым. Только фасад и убранство, атмосфера же в нём была ужасной. Леви не любил приезжать туда даже по особому делу, всё время старался избежать этой жуткой бетонной коробки. Но сейчас придётся потерпеть. Моросящий холодный дождь превратился в сырые снежные хлопья. Они кружились над дорогами, опускаясь на землю мягким и влоглым покровом. Чёрная машина ехала не спеша, Леви не желал завязнуть в грязи по дороге к Рихтеру, это только задержит их у него на некоторое время. Ханджи сидела рядом, явно нервничала. Леви различил её волнение в подрагивающих пальцах и бледном лице, она то вздрагивала, то вжималась в сиденье, силясь слиться с мягкой обивкой. Леви остановил машину в сотне метров от въезда в поместье Эдварда. Повернулся к Ханджи, которая по цвету лица была схожа с падающим с неба мокрым снегом. – Ханджи. – Тихо позвал Леви, и женщина вздрогнула, поправляя тёмное пальто. – Прошу тебя, соберись. Она ещё немного похлопала глазами, внутренне настраиваясь на нужный лад, а после, вдохнув больше воздуха, уверенно кивнула. – Умница. Я надеюсь.. мы здесь не задержимся. Машина остановилась подле красивых кованых ворот. Леви и Ханджи встретил охранник, отдав честь. Пропустил их внутрь, проведя до самого дома, а уже там, на крыльце, стоял Эдвард. Леви был невысок, но Рихтер был лишь на пару сантиметров выше него. Такой же черноволосый, только волосы всегда противно зализаны назад. Глаза узкие, хитро прищуренные, словно он всегда что-то затевает. Они пронзительные, зелёные и невероятно глубокие. Где-то на их дне плещется яростный огонь веры в Великую Германию и ненависти к другим людям. – Наконец-то, Аккерман! Я всё ждал, когда ты сюда приедешь, ты не был здесь с прошлого месяца! – Притворно весело отозвался Эдвард, пожимая Леви руку. Ханджи стояла рядом, и Рихтер, обворожительно и ядовито улыбаясь, склонил голову в знак приветствия молодой женщины. – Здравствуйте, Ханна. Я наслышан о вас. – Только глаза Ханджи могли выдать её замешательство в этот миг. – Леви много о вас говорил, только хорошее, честное слово. – Протянул Рихтер, беря маленькую ладонь женщины в свою и целуя тыльную сторону. – Даже зависть берёт, что такая красавица досталась именно Леви. Аккерман уловил неприкрытую желчь в его голосе, внутри всё опасно сжалось. – У тебя есть Марта. Вряд ли она одобрит вторую женщину в доме. – Сухо усмехнулся Леви, а Эдвард посмеялся. – Ханна, прошу, проходите в дом. Марта жаждет с вами познакомиться, а я покажу Леви свою скромную обитель. Леви проводил исчезающую за крепкими дверьми Ханджи встревоженным взглядом. – Не беспокойся, Марта моя не кусается, они найдут общий язык. – И снова в фразе, сказанной слишком легко, слышится второй смысл. Леви не может его понять, но точно понимает, что Эдвард уже что-то подозревает. А быть может, уже знает. Они шли вдоль заснеженной аллеи около дома, и Рихтер то и дело хвалился, какой чудесный дом ему достался, сколько в нём богатства и роскоши. Леви слушал, но не улавливал ни одного слова. Он был мысленно с Ханджи. – Скажи, друг мой. – Резко начал Эдвард после пяти минут молчаливой ходьбы по аллее вокруг дома. – Что ты думаешь о связи истинного арийца с евреем? В голове у Леви загремела забурлившая с новой силой кровь. Сердце ухнуло за рёбрами, сделав кульбит. Кое–как игнорируя ком в горле, Леви тихо озвучил осточертевшую за годы войны фразу, которую он слышал слишком часто. – Истинный ариец не должен портить свою кровь связью с безродными и неверными. Эдвард хмыкает, будто знал, что ответ заведомо ложный, что Леви считает совсем иначе. – А что делать, если это то, что мы привыкли звать любовью, мм? – Вновь интересуется Эдвард, заглядывая в глаза Леви и стремясь понять его истинные мысли. Увы, посмотрев в глаза Леви, он вряд ли узнает правду. Не услышав ответа, Рихтер продолжил: – Правильно говоришь, ариец не должен быть с евреем. Они безродные и гнусные собаки, а мы? Мы высшие, великие, за нами будущее! – Воодушевлённо говорил Рихтер, расправил плечи и даже выставил вперёд грудь. – А вот если кто–то влюбился всё же в эту собаку, то он уже потерян. Правда, Леви? – Искоса поглядывает за Аккерманом. – Любовь травит мозг. – Продолжает Рихтер. – Но ты влюблён в Марту, – парирует Леви. Эдвард открыто смеётся. – Какая глупость, вздор! Это не более чем потребность в женском теле, Леви. От услышанного скрипят зубы. – Почему же тогда ты живёшь с ней? Эдвард ухмыляется. – Такие люди, как я, должны продолжать род. Род истинных арийцев, истинных немцев. Марта чистокровная немка, это более чем достаточно для того, чтобы держать её рядом. А ты? Разве ты не любишь Ханну? – Усмехается Эдвард. Леви глубоко вздыхает. – Люблю. – Отвечает уверенно и не страшась. Рихтер опять смеётся, но от этого смеха всё стынет внутри. – Странное это слово. Любишь? Или просто не нашёл пока удобную для постели женщину? – Леви еле слышно скрипнул зубами. – А вот будь она еврейкой. Ты бы полюбил её? Наводящий вопрос застаёт Леви врасплох. Он молчит, кусая губы изнутри, желая врезать Эдварду по морде, но нужно сдерживаться. – Нет. – Выдаёт сквозь зубы Леви, и Эдвард, удовлетворённый разговором, оборачивается к дому. – Идём, Леви, идём. Марта приготовила дивный обед, думаю, ты проголодался с дороги. Они не задержались в поместье дольше нужного. На обед подали чудное грибное рагу с хлебными гренками. Но ела с аппетитом только чета Рихтер. Леви и Ханджи глотали через силу, не смея снимать с лиц маски «безбрежного» удовольствия от еды. Перед самым уходом Эдвард сухо поблагодарил Леви за визит, а потом попрощался. Не сказал «до свидания» или «до встречи», как говорил обычно. А попрощался, напоследок одарив его злобной ухмылкой. Тогда у Леви не осталось сомнений: Эдвард точно знает секрет Аккермана. Они вернулись в штаб–квартиру вечером, когда стрелки часов приближались к четырём часам дня. За окном повисла тёмная мгла, и как только сзади громыхнула дверь, Леви схватил Ханджи за плечи, сильно сжимая пальцами. – Ты должна уехать, прошу тебя. – Голос глухой, хриплый, басистый, пропитанный тревогой и страхом. Но не за свою жизнь, а за жизнь Ханджи. – Леви, ты.. Аккерман резко прервал её: – Ты просто должна уехать, понимаешь? Сейчас же. Как можно дальше отсюда. – Хватка на женских плечах стала слишком сильной, и Леви убрал руки, взявшись теперь за тёплые маленькие ладони. – Я знаю, что Рихтер раскрыл нас. Ты должна уехать, прошу тебя.. – Леви было глубоко плевать, если его голос звучал сейчас жалобно и жалко. Ханджи обняла его, прижимаясь крепко и ощущая нервно бьющееся мужское сердце. – Не могу.. Я всегда рядом с тобой, я не оставлю тебя. – Прозвучало тихо и еле слышно, а женщина лишь сильнее вжалась в мужскую грудь. Сей трепетный момент прервал гулкий удар в дверь, а потом та, жалобно скрипнув на последок, рухнула в комнату. Ханджи взвизгнула, сильнее вжимаясь в Леви, а тот, ощетинившись, отвернул женщину к окну, прикрывая своим телом. – Как это мило, правда? Ты говорил, что не влюбишься в еврейку, а в итоге защищаешь эту мерзость ценой своей жизни. – Озвучил свои мысли Эдвард, вольготно расположившись в кресле у стены. Два офицера стояли позади, держа наперевес автоматы. – Жалкое зрелище, Леви. Ты так низко пал. – Горько усмехнулся Рихтер, а потом слабо кивнул. Два рослых офицера, поправив орудия, двинулись прямо на Леви. Он отпустил руки Ханджи, ринулся вперёд, но приклад с силой впился в его челюсть. Кровь хлынула из разбитых губ, но он устоял на ногах. Второй удар пришёлся прямо в живот, и тут уж Леви сдал позиции, падая на пол. Зое вырывалась в руках другого офицера, вскидывала ноги и пыталась пинаться, но и её без внимания ударов не оставили. Ударили в живот, грудь, одарили парой хлёстких пощёчин. Леви лежал, сплёвывая кровь. Сверху на спину давила рифлёная подошва офицерского сапога. Рихтер встал, ухмыляясь. Подошёл к Леви, сел перед ним на корточки, схватил за смоляные пряди и вздёрнул голову. Прожёг горящей зеленью глаз, а потом плюнул прямо в мужское побитое лицо напротив. – Опуститься так низко, чтобы трахать еврейскую шлюху. – Леви яростно дёрнулся, но Эдвард предугадал такое действо, а потому встал, ударив напоследок мыском сапога точно в нос. – Леви!!! – Вскрикнула Ханджи, вновь вырываясь, но не смогла: офицер позади держал крепко, стискивая её запястья до больных синяков. Эдвард повернулся к ней, ухмыляясь. – Подними его, пусть посмотрит. – Офицер по приказу вздёрнул Леви на ноги, ещё раз ударив и пресекая попытки сопротивления точным и мощным ударом в середину груди. Воздух выбили из лёгких, Леви болезненно застонал, а его руки уже скрутили за спиной. Немец ударил его по ногам, и Аккерман оказался преклонён перед Рихтером. – И как она? – Едко спросил Эдвард, вкладывая в каждое слово столько яда, сколько мог породить такой змей, как он. Вместо ответа Леви сплюнул кровь, дёрнулся в попытке выбраться, но вновь получил удар: теперь уже промеж острых лопаток. Ханджи плакала и дёргала руками, но её снова и снова били в живот и грудь, желая одарить больше болью. По щекам ручьем текли слёзы, смешивались с кровью, пачкали румяное лицо. Рихтер достал свой именной нож. Покрутил его показательно в руке, покрепче ухватил за рукоять и поднёс к лицу Ханджи, приподнимая её голову мягким нажатием лезвия ниже подбородка. Леви забился в сильной хватке яростнее. Он рычал и дёргал скрещенными за спиной руками, но не мог выбраться. Поочерёдно его били то по щекам жилистым кулаком, в грудь чуть выше солнечного сплетения. Тем временем лезвие ножа плавно заскользило по смуглой коже Ханджи. Она замерла настороженно, затихла на миг, с ужасом ожидая, когда же её кожу пустят на лоскуты. Но вместо кожи Эдвард искромсал платье женщины. Оно бесформенной синей тряпкой спустилось на пол. Ханджи завизжала, задергалась сильнее, но сильная рука Рихтера больно сжала её лицо. – Замолчи, тупая мразь. Будешь орать, я убью твоего любовничка. – Ханджи поджала окровавленные губы, содрогаясь обнажённым телом. Эдвард обернулся к Леви, кивая офицеру, что удерживал его. – Привяжи его, пусть полюбуется, как нужно вести себя с грязными шлюхами вроде неё. Леви взревел не своим голосом, почти вырвался их стальной хватки, почти сорвался с места. Его ударили по ногам автоматом, потом приклад оставил багровый след на щеке опять. Во рту скопилась слюна и кровь. – Нет!!! Нет!!! Не надо, прошу вас!!! Нет!!! – Кричала Ханджи, с надеждой смотря на Леви, которого накрепко пристегнули к батарее у окна. Её ударили опять, по щеке, и сделал это Эдвард. По приказу Рихтера офицер вздёрнул голову Леви, чтобы тот видел, что делают с Ханджи. Он сбил руки в кровь, пытаясь отстегнуть наручники или вытянуть руки, но не мог. Внутри похолодело, когда Рихтер срезал женское белье и припал животным поцелуем к Ханджи. Она сдавленно мычала, вырывалась, но Эдвард держал крепко, давил на подбородок. Он не целовал, нет. Он хотел сожрать. Связанные за спиной руки Ханджи никак не могла использовать, крутилась и выпутывалась из хватки Эдварда, но её сдерживал ещё и офицер. Вдоволь насладившись воплями Ханджи и кровью с её губ, Рихтер толкнул женщину на пол, спиной кверху. Леви вновь дёргает руками, зарычал, но чтобы избежать гневных комментариев, ему вокруг головы обвязали платок, всунув его в рот. Аккерману осталось мычать и скулить. Рихтер навис над рыдающей Ханджи, поднял её голову, сжав сильно скрученные в пучок каштановые волосы. – Смотри на него, безродная. Смотри. – Прошипел Рихтер, оставляя на дрожащей спине Ханджи алые полосы порезов от ножа. Леви смотрел прямо в её глаза, которые застилала пелена боли и отвращения. Она молчала, боясь, что угроза убийства Леви из–за лишних звуков будет осуществлена. – Выйдите в коридор, этот спектакль только для одной персоны. – Офицеры послушно вышли в коридор, даже прикрыли за собой выход в коридор выбитой дверью. Рихтер проверил, насколько хорошо связаны женские руки, а потом встал, утягивая за собой и Ханджи, немилостиво накручивая её волосы на кулак. – Ты предал свою страну ради этой шлюхи? Удивлён, Леви, удивлён. Аккерман снова громыхнул наручниками, сжёвывая ткань зубами. – Я покажу тебе, как нужно вести себя с такими, как она. Он наотмашь ударил Ханджи по лицу, и женщина, не устояв на ногах, вновь рухнула на пол. Леви дёрнулся, желая помочь Ханджи, но в лицо опять врезался нос сапога. Аккерман медленно и верно терял связь с окружающим миром, в сознание его приводили только судорожные всхлипы и визги женщины. Он хотел только, чтобы Рихтер не трогал Ханджи, хотел бы.. но тот трогал. Хватал болезненно за грудь и талию, бил и сжимал, оставляя красные следы по всему трепещущему телу, а потом.. А потом Леви почувствовал, что хочет убить его. Задушить, прирезать, застрелить. Всё, что угодно, только бы он прекратил мучить женское тело. Эдвард прижимал ее голову к полу, стискивая пальцами мягкие пряди, врезался бёдрами в неё, и Леви слышал этот звук, который резал его без ножа. Ханджи плакала от боли, а Рихтер временами поднимал её голову и бил об пол, закатывал глаза от животного удовольствия и садистского наслаждения. Но Эдвард пришёл к логическому завершению вне тела Ханджи, запачкав её избитые ноги. Он встал, отдышавшись, пнул для верности изнывающую от боли Ханджи ногой в живот, толкнул к стене, подозвал офицера, чтобы тот следил за ней. А сам сел напротив Леви, покрепче ухватив его за влажные от пота волосы. – Видишь, что ты сделал? Ты виноват в том, что эта еврейская шлюха отдалась мне. Не было бы у тебя глупой мысли об её спасении когда-то, глядишь, она бы сдохла в лагере. А ты? Ты подвёл её к краю. Леви терял сознание. Голова кренилась, наливаясь свинцом, глаза закатывались, а разбитые губы щипали, пуская по подбородку рубиновые капли крови. – Отвезите их в лесную хижину. Не пристало жителям этих квартир видеть ваши смерти. Леви висел посреди деревянной комнатки, удерживаемый канатами. Возле стены лежала избитая Ханджи, потерявшая сознание сразу после грязной сцены в комнате. Она тоже была связана. Леви ощущал, как силы покидают его. Он чувствовал пот и капли крови, стекающие с разбитой кнутом спины, чувствовал гул и напряжение в каждой мышце, а в голове крутилась мысль лишь о том, что Эрвин спешит на помощь. Ещё до поездки в поместье фашисткой гадины Рихтера Леви связался с Эрвином, прося о помощи. И Смит согласился. Только его до сих пор не было, а Леви боялся, что он уже и не придёт. Верёвка давила жутко. Израненные наручниками запястья теперь тёрлись толстыми волокнами, раздражая. Кожа вокруг этих ран чесалась, жутко болели сами порезы, испуская робкие и дрожащие капли крови. Вдруг дверь в хижину открылась, впуская больше свежего уличного воздуха и густую темноту. Ханджи дрогнула, скукоживаясь и потирая голые плечи руками. – Сейчас вы увидите мир вокруг в последний раз. – Донёсся донельзя ядовитый голос Эдварда, Леви глухо рыкнул. Их вывели на улицу всё те же офицеры. Ханджи похлопали по щекам, чтобы та очнулась и открыла глаза, дабы лицезреть смерть любимого. А самого Аккермана подвели к стулу под деревом. Он послушно поднялся на него, лишённый всяких сил для сопротивления, а потом на шею нацепили верёвочную петлю. – Хах, сейчас твоя жизнь в моих руках. – Озвучил факт Эдвард, придерживая рукой спинку деревянного стула. – За что же ты сражался, предатель? – Спросил Рихтер, поднимая взгляд на Леви. У того вздулись вены на шее, пот хлынул с новой силой, даже прохлада ночи не смогла угомонить болезненного жара тела. – Я.. сражался за честь и достоинство, тупая ты свинья. – Процедил Леви, собирая крупицы сил. Только Рихтер хотел что-то сказать вновь, как просвистела пуля, впившись в его плечо. Эдвард взвигнул, как и испуганная Ханджи в руках офицеров, но потом и их не стало, когда из темноты показались свои: Эрвин и его два приближённых, которые полностью разделяли взгляды Леви. Стул под ногами покосился, но Леви быстро вытащили из петли. Он увидел, как Ханджи уводят от него, протягивая ей пальто и вещи, как она кричит и рвётся назад, желая достичь Леви. – Ханджи.. – Прохрипел Леви, вытягивая к ней руку. Рядом раздался новый выстрел, и второе плечо Эдварда было прострелено. – Отпусти!!! Ты же не убьёшь меня из–за этого предателя!!! – Рихтер закричал, закрываясь и шипя от боли. Смит поджал губы, раздумывая. – Я разделяю его взгляды. – И пуля врезалась прямо в лоб раскинувшегося на земле Эдварда. Вернувшись, Эрвин заметил беснующегося в болезненной агонии Леви, который звал Ханджи и тянул руки в сторону, куда её увели. – Ханджи.. – Тихо, тихо! Её уведут отсюда, не бойся! Она будет в безопасности!.. Леви! Леви, очнись! Но Леви полностью поглотила вязкая темнота.