У каждого следствия есть причина.

Душа моя плакала кровью, Кровь превращалась в вино. Я ничего не помню: Мне уже все равно. Ветер кричал, рыдая, И заглушал мой смех. Налей же вина до края. Давай обмоем мой грех? Я согрешила, милый, Я начала страдать. Пыталась добиться силой, Но силой лишь убивать... Пыталась его неволить, Но птицам ведь в клеть нельзя? Он чуть не погиб от боли... Так страшны его глаза... Может быть, я слепая? Не вижу лица у всех... Налей мне вина до края... Давай обмоем мой грех...

Пыль осела, и я разглядела внушительную дырку в потолке. Через нее огрызались балки верхнего этажа, и падала мебель. Где-то там должны были быть Руслан с Андреем, я надеялась, они не пострадали. Хотелось прокашляться и протереть глаза, но такими руками я бы сделала только хуже: я побила рекорд по самым пыльным ладошкам. Я проморгалась и осмотрелась… И я мечтаю забыть увиденное. Наш великолепный актовый зал разрушился, все было в пыли, а что ещё хуже, в крови. Повсюду лежали белесые обломки, а прямо передо мной, из-под груды штукатурки торчала рука. Там только что стоял Витя. Боже, я с ним только что говорила… Но контуженная взрывом я не чувствовала ничего. — Женя! Женя, да очнись же! Словно во сне, я повернулась. Давид, разгребая пыль вокруг, тряс свою девушку за плечи. Его черные волосы, как и все вокруг, были белыми, как античные статуи. Ярким пятном служил кровавый потек у него на виске. Его руки крупно дрожали. Я медленно двинулась к нему. Я уже видела, что затылок Жени был разбит, и догадывалась, что девушка вряд ли дышит. Только Давид это либо не хотел понимать, либо, также контуженный, не понимал. Он тряс ее так, что безвольно болтающаяся голова ходила из стороны в сторону. Я присела на корточки рядом с ними. Давид несчастно посмотрел на меня. — Она не приходит в себя. Почему так долго? –он не хотел слышать правды, я только положила руку ему на плечо. Давид в отчаянии продолжал бесполезные действия, а мое внимание привлек какой-то звук. Из-за покосившихся дверей зала доносились шарканья и шелест. Я не прекращала смотреть туда. Звук приближался, а на душе у меня было гадкое и пугающее чувство. Повинуясь интуиции, я напряглась. И не зря. Я увидела их ровно перед собой. Их троих. Они входили в двери. С внезапно почерневших губ капала густая пена, а глаза… Вы видели когда-нибудь взгляд человека, чьи глаза засветило при фотовспышке? Идентичность была стопроцентной, только это было не фото, я видела этот кошмар в жизни. Они приближались, подволакивая ноги и глядя на меня с Давидом пустыми красными зрачками. Я вскочила на ноги. Ничего хорошего вошедшие не предвещали. Лица у них перекосились и уже мало походили на лица здоровых людей. Они все посходили с ума, но что хуже всего…я знала всех. Всех… Впереди шел Гриша из средней группы. Ему раскроило полголовы, поэтому одно глазное яблоко на две трети торчало наружу. Второй шла моя одногруппница Ира… Ее длинные волосы спутались, с них сыпалась штукатурка. Когда девушка открывала рот, расширялись страшные щели, в которые превратились ее щеки… Взрыв порвал ей лицо, намереваясь оторвать нижнюю челюсть, теперь она всегда улыбается. Только вряд ли это кому-то понравится. А третьей… Третьей была наша предводительница. Женщина, которая собрала нас всех вместе и выучила общению. Та, кто развила в нас любовь к театру и умение жить в нем. Да что в нем. Им. Третьей была Наталья Юрьевна… У нее не было никаких признаков повреждений. Она шла медленно и озиралась. Казалось, она сама в шоке от произошедшего. Но черные губы и красные глаза вносили ясность в ее поведение. Это просто уже была не она. Мы остались без самого лучшего в мире вождя… В любом случае, кем бы не были вошедшие, моими знакомыми или же странными существами, я чувствовала опасность, исходящую от них. Ждать было нельзя. Не отрывая взгляда от троицы, я снова тронула Давида за плечо. -Давид, надо уходить, — чего я ждала от убитого горем человека? -Я не уйду без нее. -Давид, пожалуйста, –напряжение моего голоса заставило его поднять голову. Он тупо уставился на вошедших. -Не наводи панику. Это свои, — глухо откомментировал он и хотел уже вернуться к своей скорби. Но ему помешали. Наталья Юрьевна, наша всеспокойная руководительница, внезапно запрокинула голову и безумно взревела. От неожиданности я и сама вскрикнула. Давид вздрогнул. Женя в его руках открыла глаза и шевельнулась. -Женя! — воскликнул в неверии несчастный. Он не увидел красных зрачков за пеленой нахлынувшей радости. Я вцепилась в него и рванула на себя. Давид, конечно же, стал сопротивляться. -Что ты делаешь? –орал он на меня, — Пусти! –но я не слушалась. — Это не Женя, Давид! Ну же, нам надо уходить! Давид вырвался в тот момент, когда Женя поднялась на ноги. С нее падала пыль, и ослеплённый чувствами парень кинулся помогать ей… Как сильно было его удивление, когда нежная возлюбленная замахнулась на него сведенной в судороге рукой. Давид оторопел и даже не уклонился. То, что было Женей, распороло ему щеку, хлынула кровь. -Они шизанутые, Давид! — я схватила его за руку. Давид не сопротивлялся. Мы понеслись в другом направлении. Перелезая через обломки, мы бежали не пойми куда. Мы почти не дышали, потому что пыль из воздуха оседала в лёгких, отчего хотелось кашлять. Я не знаю, с какой скоростью мы неслись, но, думаю, это было максимально медленно. Хотя мне казалось, что я сейчас умру от усилий. Я бежала сама и тащила отстраненного Давида. Я думала, мы там и останемся. -Таня! — я резко остановилась, отчего Давид едва не сшиб меня с ног. Я крутанулась в поисках зовущего меня человека, а этот голос я узнаю всегда. Моя Катя. Девушка, которая взялась заботится обо мне, хотя должно было быть ровно наоборот. Девушка с огромным потенциалом и сумасшедшим внутренним миром. Моя соседка по душе. Катя сидела в пыли, протирая глаза. Она, видимо, заметила нас с Давидом по звуку, потому что долго смотреть она не могла: постоянно смаргивала что-то. Но позади за нами были шизанутые, когда-то родные нам, люди. На разговоры не было времени. Я дернула Катю наверх. Она недоуменно уставилась на меня, а потом перевела взгляд на Давида. -Что за… –я перебила ее. — Сейчас поймёшь, –и словно бы кто-то сверху захотел, чтобы Катя поняла не сейчас, а сейчас же. Ира повторила вопль Наталии Юрьевны. Я почувствовала, как задрожала внезапно похолодевшая рука Кати. -Что это…–она вгляделась в даль коридора, где уже маячили фигуры четверки. -Шизы–серо отозвался Давид и, взяв нас обеих за плечи, повернул к стороне спасения. Стороне–прочь от шизов. И мы опять побежали. Спотыкались, падали и бежали. А сзади хрипели шизы. Дыхания не хватало, Катя задыхалась, я тоже. Когда силы совсем закончились, и я уже почти остановилась, Давид оборвал мои намерения криком: — Шевели ногами! Я слышу их! И я подчинилась. Конечно, я тоже слышала. Но в какой-то момент я ощутила, что смысла противиться уже нет. Мной овладело странное чувство, изнутри кольнулось. В памяти всплыл Руслан. Я даже думать не хотела о том, что могло бы с ним случится. Я надеялась на лучшее, что он где-то на втором этаже, и скоро мы встретимся. *** Я не знаю, как долго мы бежали, я потеряла счёт времени. Давид ещё не раз вытаскивал меня из мыслей, да ещё и заставлял уставшую Катю бежать. Я не знаю до сих пор, как у него оставалось столько внутренних сил. Мы встречали на своем пути все больше и больше шизов, нам приходилось избегать их. Как-то один из них оцарапал Давида. Надо было видеть, с какой яростью маленькая и нежная Катя бросилась на шиза. Если бы не угроза заразиться, я бы оставила их и посмотрела, как милейшая девочка прогрызает чудовищу горло. Но шутки шутками, а устали мы порядочно. Мы пробежали почти весь коттедж и забрели в ещё не отремонтированное крыло. Идти здесь было страшно: везде лежала годовая пыль, мебель была дряхлой, а воздух, казалось, ещё хранил запахи прежних жильцов. Но что было ещё страшнее, была четкая уверенность, что мы были не одни. В конце концов, силы кончились даже у Давида. Когда он понял, что преследователи отстали, он остановил нас жестом. Вокруг была зловещая тишина, нарушаемая только нашим дыханием и тихим поскрипыванием паркета: ноги дрожали так сильно, что пол откликался на эту дрожь. Наконец, Давид махнул рукой. Понятно было без слов:"Будь, что будет». Потом он рухнул на пол, измождённый. Я хотела помочь ему, но он не дал (чему я в общем была рада, я бы не смогла сдвинуть его, не то что поднять). У Давида никогда ничего не ускользало от внимания: кое-как он закатился под диван, около которого упал. Стало ясно: как бы мы не устали, опасность ещё висит над нашими головами. Мы с Катей последовали примеру Давида. Катя свернулась калачом за массивной ширмой, а я съежилась между двумя шкафами, закрытая от чужого взора и незаметная на первый взгляд. Почему-то я посчитала, что шизам нет дела, где мы, и если уж они пойдут, то пройдут мимо, чисто фактически оглядывая помещения. Как только я закрыла глаза, темнота накрыла меня. Я не успела ни о чем подумать. А может…оно и к лучшему… *** Проснулась я резко…совсем не так, как в прошлый раз. Чувство тревоги сразу начало разъедать грудь, я постаралась хотя бы слегка заглушить ее: тревога мешает разуму. Я осмотрелась. Комната никак не изменилась. Давид ещё спал или делал вид, что спит. Я решила не трогать его: я рассмотрела следы слез на щеках, пусть отдохнёт. Я перевела взгляд на Катю. И пока переводила меня охватил озноб. Пока мы спали, в комнате кто-то был. На пыльном полу были не только наши следы, мои натянутые нервы четко запомнили расположение наших. Теперь появились новые. Я мысленно взмолилась, чтобы они не принадлежали шизам. В таком случае нам придется встретиться с ними лицом к лицу, а наша маленькая компания отнюдь не была к такому готова. Как я хотела, чтобы это был кто-то живой и здоровый. Иначе можно было прямо здесь ложиться и умирать. Проглотив ужас, я все-таки посмотрела на Катю. Бедняжка спала, но ей явно снилось что-то ужасное: щеки были мокрые, а лицо выражало страдания. Ее нужно было будить: душевные силы у нас и так ниже некуда. Абсолютно бесшумно (что было возможно в таком количестве пыли) я добралась до Кати через всю комнату. Она была холодная–замерзла до дрожи. -Катя…–я говорила тихо, наверное поэтому реакции не последовало. Бедная девочка так и не выкарабкалась из цепких пут кошмара. -Катя, –уже настойчивее повторила я. Лицо моей черноволосой стало ещё несчастнее. -Катя… Катя! Да проснись же ты! — вряд ли Давид собирался долго спать, я услышала, как он вздрогнул от негромкого, но все же звука Катя всхлипнула уже наяву. Процесс пробуждения шел на полном ходу. Pov Катя — Что? Где это я? …Что происходит? Чёрт, я ничего не помню… — мой голос затихал, отражаясь от стен незнакомой комнаты, очень странной комнаты. Почему-то мне было очень тревожно, сердце билось настолько часто, что, казалось, оно могло резко остановиться. Но даже в той тишине, что стояла вокруг я не слышала своего дыхания, видимо, оно не было сбито… Но всё же… где? — Кать, ты где там? Мы тебя все ждём, не думали, что ты опоздаешь на такое событие… — открыв дверь в комнату, сказал… Саша.? В комнате было очень темно, так что я едва могла видеть черты его лица и его красную бабочку. — Что? На какое «такое» событие? — в комнате зажёгся свет, он был не яркий, блёклого жёлтого цвета. Я стояла перед зеркалом, одетая во всё чёрное (как обычно, если я в театре), но эта комната была явно не из театра… А вообще…где моя Таня? Я всегда нахожусь рядом с ней, где она? Опять с Русей? Но ведь он на втором этаже… Точно! Взрыв, мы бежали от шизиков, а потом… Чёрт, провал в памяти, класс, вовремя! Так, это всё нервы… — Кать, похоже ты ещё не отошла от шока… Пошли…просто пойдём, пожалуйста. — сказал Саша несвоим голосом. Такой голос всегда легко отделить от всех остальных голосов: тон человека, когда он пытается сдержать слёзы, голос, который начинает мелко дрожать. Но что же такое произошло? И про какой он вообще шок говорил? От взрыва я более менее отошла, что за бред? — Саш, что такое? Почему ты говоришь, чуть ли не плача? Это из-за взрыва? Да, я понимаю это очень грустно. — хотела договорить я, но Саша схватил меня за руку и куда-то потащил. Только я хотела оглянуться назад, но этой комнаты я уже не видела. Вокруг происходил полный хаос, я ничего не понимала… Минута…две… мы на месте… И чем ближе этому месту, тем быстрее билось сердце, и дыхание сбивалось…что-то было не так…совсем не так. Саша, наконец, отпустил мою руку, и я увидела. увидела это. я нашла мою любимую Таню… и Давида… — Ч-что… — мой голос начинал дрожать, слёзы стремительно наполняли глаза. — Н-нет, нет, не в-верю, нет, это н-нервы, господи, нет, нет. — я быстро проговаривала эти слова, всё больше и больше захлёбываясь в собственных слезах, я не могла поверить своим глазам, боже нет. — Мы же бежали вместе, втроём. Мы не отставали друг от друга… Когда?.. Почему я не помню этого, почему меня не было рядом…- еле слышно, чисто за выдохами говорила я, пытаясь не задохнуться, а сердце продолжало биться всё сильнее и сильнее… Я видела это. Огромный кусок потолка, куча каких-то брёвен, много пыли, обломки штукатурки, а под всем этим, лежали они. Моя Таня и Давид, так и не ставший моим. Хоть я и была ребёнком тринадцати лет, но понимала, что они вряд ли откроют глаза. — Нет. нет. НЕТ! НЕВОЗМОЖНО! — у меня началась истерика, я хотела подбежать к Тане и Давиду, но меня резко остановили за руку… Даша, которая также стояла вся в слезах… У меня хватило сил вырваться… Меня пытались остановить, но тщетно. Ничего невозможного не было, у меня была истерика… Остановил меня Максим Сергеевич. Я продолжала вырываться и кричать в его руках, рыдать на износ и задыхаться, бессильно биться загнанной птицей. Сердце стучало так быстро, что я даже не знала, можно ли при таком сердцебиении вообще жить. Дыхание настолько сбилось, что я едва успевала набирать воздух в лёгкие и сразу же выдыхать. Перед глазами всё плыло. Наконец, совершив самый отчаянный рывок в моей жизни, я выдралась из рук Максима Сергеевича. Я бросилась к Тане, но… … — Катя! КАТЯ! Да проснись же ты! Прошу тебя! — я услышала Таню, мою Танюшу. Первая мысль: я что умерла? Вторая: мы же заснули. Ужасный, самый кошмарный сон. Pov Таня -Прошу тебя. Давай, солнце, просыпайся. Это сон. Просто кошмар, –Катя открыла заплаканные глаза и отстраненно уставилась на меня. Пару мгновений на ее лице было неверие, после оно сменилось облегчением, отчего слезы потекли только сильнее. Катя села и уткнулась мне в ключицы. Я крепко прижала ее к себе. Всё-таки она ещё ребенок. Да, я сама тогда ушла не шибко далеко от нее, но в том возрасте пять лет довольно весомая разница. Может, мы не замечали ее в общении, но в поведении… Кате нужен был человек старше… И я была им. Шевеление позади напомнило мне о Давиде. Я глянула на него. Вид парня был абсолютно несчастным: его реальность, по всей видимости, ничуть не отличалась по ужасу от снов. Потерянными глазами он встретился с моим взглядом. У меня защемило душу. «Ты как?"–спросили мои глаза. Давид вздохнул и потёр переносицу. Его засыпанные пеплом черные волосы упали ему на лицо, он даже не отвел их. Друг мой, что же с тобой творится? «Бывало и лучше"–ответил он, чуть погодя, –"Я не знаю, как мне справится с этим». Я постаралась придать взгляду всю ту внутреннюю силу, что была во мне, и передать ее (хоть часть) Давиду. «Держись. Мы справимся…» «Да…наверное» *** Нам снова пришлось идти по чёртовым комнатам. Катя еле двигала ногами: вчерашняя усталость и отдых, хуже которого она вряд ли видала на своем веку, давали о себе знать. Она умница, она держалась и даже старалась приободрить меня, хотя из нашей компании я обладала самым крепким духом. Но все же ей было непросто. Как и всем нам. Атмосфера старости и забытости, вкупе с нависающей опасностью, давили на плечи, заставляя пригнуться, прислушаться и держать нервы натянутыми. Давид пугал меня. За время сна (по часам мы спали около девяти часов…надо ли повторять, что никто не чувствовал себя отдохнувшим?) он лишь сильнее побледнел и осунулся. И без того острые скулы очертились сильнее. Давид напоминал зомби из известных фантастических фильмов. Я знала, что у него слабое здоровье, и очень боялась возможного приступа. Если бы что-то произошло, я бы не смогла помочь ему…никто бы не смог. Про себя я не могу сказать ничего однозначного. Я чувствовала опустошение…странное опустошение. Я старалась не обращать на него внимания: поддаваться унынию было нельзя. Я последняя держала дух относительной бодрости, ответственность не из последних. Сдайся я, где оказались бы несчастные Давид с Катей. Как я могла их подвести? Но как бы я не хотела, долго идти мы были не способны, и уже через час Катя рухнула на пол в изнеможении. Я сразу свернула в первую попавшуюся комнату, лишь бы только найти укрытие. Нам повезло. В той комнате не было больше дверей, кроме той, через которую я заглянула. Несколько шкафов, стол, стулья и кровать показались мне райской обстановкой, а нетронутая пыль оставила надежду. Пусть грязно. Пусть это ставшее уже привычным желание вымыть руки останется и усилится–ерунда. Мы заставим дверь вещами и сможем спокойно отдохнуть. Пока я оглядывала наше будущее жилье, Давид, собрав последние силы, поднял Катю на руки. Увидев это, я охнула и бегом стала расчищать ему дорогу до кровати. Как мог аккуратно, парень положил бессознательную девочку на кровать и сам в бессилии осел на пол. Я подперла дверь стулом, внимательно проверив надёжно ли защитит нас эта мера. Учитывая, что шизы прошли мимо нас в той комнате, вряд ли их заинтересует «запертая» комната. Они не станут ломиться в нее. Какие комнаты открыты, а какие нет, знали только два человека во всем театре–Наталья Юрьевна и Дарья Дмитриевна. К всеобщему горю, теперь знал только один педагог…если ей удалось выжить… Но во мне ещё жила надежда. В любом случае, шизам не до закрытых дверей. Я решила, что этого будет довольно. Но надо было заняться моими друзьями. Скрепя сердце, я вернулась к кровати. Катина грудь еле заметно поднималась. Она устала настолько, что ноги просто подломились. Катя всю дорогу молчала про усталость, а ведь могла попросить отдыха. Но нет…терпела… Давид трясся. Уж не знаю, от холода ли, от нервов, но мне не нравилась ни одна причина. Если первую ещё можно было как-то исправить, то со второй я совладать не могла никакими силами. Я ещё раз прошлась взглядом по комнате. Если бы мне повезло, и я нашла хоть что-нибудь, чтобы укрыть ребят. Мне и самой бы не помешало: платье на мне, бесспорно, было шикарное, но тепла не давало никакого и заканчивалось в районе бедра (дёрнул же черт на репетицию напялить костюм, вот, мучайся теперь…хорошо хоть каблуки додумалась не надевать). Мне пришлось отойти от ребят в поисках какой-нибудь тряпки. Все что угодно подошло бы. И, видимо, сверху кто-то смилостивился–в одном из шкафов мирно покоились чехлы для стульев. Кто-то в спешке забыл натянуть их на мебель. Теперь они послужили нам преградой жуткому холоду. Я не встряхивала их: шкаф уберег их от того толстого слоя пыли, под которым здесь было абсолютно все. Один из чехлов я накинула на Катю. Само собой, бедняга никак не отреагировала. Следующий лег на плечи Давиду. Парень дернулся и затравленно посмотрел на меня. У меня от такого взгляда заныло все. Давид открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов вырвался хрип. Черноволосый сразу закрыл рот ладонью и скорчился. Такой расклад меня не устраивал. Я села перед ним на колени. — Давид, не надо. Ты же знаешь…это не поможет, –ответом мне послужил взгляд абсолютно сухих глаз, но за ними было столько боли, что лучше бы они были полны слез. -Я до сих пор вижу ее безумный взгляд, –проговорил он, крепче стискивая себя руками. Я взяла его за плечи. — Это была уже не она. Ей не было больно, она просто ушла. -И оставила меня здесь! –выплюнул мне в лицо Давид, наконец, у него потекли слезы, — Мы вместе четвертый год, –его взгляд потерял осмысленность. Что я могла сделать? Возможно ли вообще помочь человеку, если он потерял половину себя? Мои возможности ограничивались тем, что я не давала ему покалечить себя: он так сильно сжимал руки, что если бы не я, он в лучшем случае наставил бы себе синяков…а в худшем…разорвал бы себе плоть. Давида ломало. Почти не обращая на меня внимания, он царапал себя и скручивал руки. Периодически с его губ срывался тишайший стон. Давид, как и все мы, был актером, и большинство событий переживал внутри себя. Кому-то было проще–они умудрялись выносить всю внутреннюю боль наружу и выплакивать ее, но Давид не был из их числа. Роль прорабатывается внутри. Роль–это эмоция. Рано или поздно привычка проживать все внутри на сцене кочует в жизнь. Но если рядом кто-то есть, роль невозможно проработать в тишине. Малая толика, но выйдет. А боль, сдерживаемую Давидом сдержать было труднее, чем проработанную роль. Парень не выдержал. Может мы не были близки раньше, но тогда… Тогда я обрела друга на всю жизнь. Вознося глаза к потолку, он наткнулся на мой взгляд. И задержался. Он увидел то, что мне в тот момент понять было не дано. Поддавшись порыву, я раскрыла ладонь. Мне было нужно предложить ему себя, как поддержку. А ему нужно было принять. Жизненно необходимо. Мою ладонь судорожно сжала теплая рука Давида. Я притянула его к себе и позволила спрятаться от мира. Хоть на пару минут. И позвольте, я не стану рассказывать, как плохо ему было. Всё-таки, этот парень стал моим ближайшим другом после всего произошедшего. Разве я могу очернить его?