песня любви неполноценного человека

Солнце зашло совсем недавно, а облака на горизонте ещё не догорели. Несмотря на яркое небо, на малолюдные узкие улочки и подворотни уже спустились сумерки. Для вечно живых и переполненных проспектов и перекрёстков темнота — инородное тело, которому уличные фонари, яркие вывески и витрины магазинов не оставляют никаких шансов. По одной из таких шумных улиц шел Дазай, всё пытаясь ей дозвониться. На следующее утро после того как Аика обожглась, она позвонила и сказала, что заболела. Девушка действительно гундосила, и голос сипел, но только полный идиот мог в это поверить. Для Осаму было очевидно как то, что она плакала, так и то почему. Тогда он решил, что лучше её не трогать и позволить пережить это самой. Но когда через неделю Канэко так и не появилась, это уже было плохим знаком, а когда по ту сторону телефона не послышалось ничего кроме гудков, Дазай сразу отправился к ней. Куникида и так бесился из-за больничного Исаму, а если он совсем исчезнет, суициднику не поздоровится. Он ведь за него отвечает. Ещё подходя к дому, шатен заметил свет в нужной квартире, поэтому упорно продолжал жать кнопку звонка, несмотря на отсутствие признаков жизни за дверью. Поняв, что это бесполезно, парень начал стучать. На это ответ не сразу, но последовал:  — Осаму, свали. Ты мне сейчас дверь выломаешь. Эта фраза не звучала раздраженно, или злобно. В ней не было и тени агрессии. Это звучало как-то… никак. Пусто, грустно и совершенно безразлично. Как запись. В этом механическом звуке было практически невозможно узнать тот живой, звонкий и слишком детский для семнадцати лет голос Канэко.  — А вот возьму и выломаю. На всё пойду-у, чтоб снова увидеть твоё ми-и-илое ли-ичико-о-о. После очередного удара щелкнул замок, петли скрипнули, и в дверях показалась Аика. Вернее, то что от неё осталось. От идеальной осанки не осталось и следа, короткие каштановые волосы напоминали гнездо, губы искусанные в кровь, до того гладкая ухоженная кожа сейчас была раздраженна нескончаемым потоком солёной влаги, глаза красные и опухшие, в янтарных радужках больше не блестело солнце, а бездонный космос залегал в синих кругах под глазами. Даже несмотря на огромную махровую пижаму розового цвета с мишками и сердечками, по осунувшемуся лицу было заметно, что девушка сильно похудела. Истощённое недельной слёзной голодовкой, тельце устало оперлось плечом и головой о дверной косяк и пустым взглядом посмотрело на Дазая снизу вверх.  — Всё посмотрел? Теперь свали.  — Не-а, — парень игриво мотнул головой, как маленький ребенок.  — Ну и чего тебе надо?  — Проведать тебя пришел. Узнать: когда на работу выйдешь? — он продолжал улыбаться, игнорируя состояние собеседницы. — А то там Куникида рвёт и мечет.  — Состояние плохо — болею, — девушка специально выделила последнее слово. — Выйду не скоро. Пока. Аика хотела захлопнуть дверь, но Осаму не дал ей этого сделать. Он никак это не прокомментировал. Просто держал дверь и испытующе смотрел в янтарные глаза. Канэко тоже молчала. Она просто стояла и задумчиво изучала шоколадный оттенок во взгляде Дазая. У неё мелькнула мысль, что это скорее горький кофе чем сладкий шоколад, а потом произнесла фразу которую пыталась спрятать в самом дальнем углу сознания с третьего дня их знакомства:  — А может… двойной суицид? Глаза шатена удивленно распахнулись, но ему понадобилось меньше секунды чтобы взять себя в руки. Тонкие длинные пальцы обвили хрупкое запястье и поволокли вверх по лестнице. Поскольку квартира находилась на верхнем — двадцать шестом этаже, они оказались на крыше раньше, чем шатенка смогла что-то понять. Зябкий весенний воздух прошелся по коже волной мурашек. Холодный ветерок отрезвляюще гладил щёки. Забинтованные руки грубо толкнули девушку к краю. Пальцы Аики крепко вцепились в перила, она застыла, смотря вниз, не в состоянии пошевелиться. Асфальт, машины и люди закружились. Тошнота сдавила желудок, сердце билось оглушающе громко, в висках бешено пульсировало. Этот шум пронзил холодный как сталь голос суицидника:  — Ты сможешь спрыгнуть? — длинные худые руки расположились на перилах рядом с изящными девичьими запястьями, едва касаясь их, — Прямо сейчас просто взять и прыгнуть вниз? При падении с такой высоты нет никаких шансов выжить, — слова звучали над самым ухом. Горячее дыхание и тёплое прикосновение рук согревали, запуская приятную волну мурашек. Но эти ощущения терялись в море других, более знакомых, но менее радужных. — Прыжок, полёт, паденье, смерть, пустота. Когда ты спрыгнешь всё закончится. Всё твои страдания и проблемы, вся боль и тоска, все переживания и страх — всё просто исчезнет. Всему придет конец. Там не будет ничего. Предел моих мечтаний. А ты? Ты готова к этому? — он говорил медленно, вкрадчиво. Тихо, но не шепотом. На обычную придурковатость не было и намёка. Сейчас Осаму казался Канэко опасным как никогда. Интонация шатена была насквозь пропитана желанием и нетерпением. Но всё же тон его речи не был до конца серьёзным. В нём слышались удовольствие и насмешка. Нет, скорее издевательство, — Хм… тебя всю трясёт. Ты боишься смерти. Ты хочешь жить, просто не так как сейчас. Для этого нужно что-то делать, а не ныть и впадать в депрессию. Прекрати жалеть себя, это бесполезная трата времени. Отдаляющиеся шаги. Он ушел. Развернулся и ушел. Дазай ушел, оставив Аику стоять одну на крыше. Ещё около минуты девушка стояла на краю и смотрела вниз не в силах пошевелиться. Пальцы сами собой сжимали холодный металл поручней. В голове эхом звучали слова суицидника: «когда ты спрыгнешь всё закончится», «придёт конец», «просто взять и прыгнуть», «предел моих мечтаний», «ты хочешь жить»… Ноги стали ватными, подкосились. Канэко упала на колени. Всё маленькое тельце трусило. Что-то сдавливало грудь, мешая свободно вдохнуть. Холод апрельского вечера пробирал до костей. Руки шатенки обнимали и растирали плечи в интуитивной попытке согреться. Только интуитивной. Сознанию было плевать на холод. Оно чувствовало смерть, видело в десятках метров вниз, слышало над самым ухом. Мысли сбивались в кучу, образовывая истерику. Обжигающие дорожки на щеках леденели при малейшем дуновении ветра.

Капля

Вторая

Третья

Дождевые капли ледяными иглами врезались в кожу, собирались в спутанных волосах, пропитывали розовую велсофтовую* ткань. Аика не знает сколько уже так сидит. Слово «время» потеряло всякий смысл. Дождь продолжал смешиваться со слезами на щеках, скатываться по каштановым прядям, просачиваться на нежную кожу сквозь пижаму. Канэко приходит в себя лишь когда чувствует теплую руку у себя на плече. Подняв глаза девушка видит женщину лет сорока. На плечах небрежными локонами лежат русые, едва затронутые сединой волосы до лопаток. В ярко синих глазах бушует океан волнения. Аике всегда казалось, что синий цвет не может выражать ничего кроме холода, но сейчас… сейчас она поражалась как глаза такого холодного цвета могут быть такими добрыми, дарить столько тепла. Нежный женский голос привлекает внимание, разгоняя остатки паники. Он заботливо, почти по-матерински спрашивает, что произошло и не нужна ли помощь. Но сознание шатенки всё ещё мутное. Не добившись ответа, женщина помогла, промокшей до нитки, девушке подняться и повела в помещение.

***

 — Анна, спасибо тебе, что помогла, — сейчас Аика сидела и пила чай на кухне со своей новой знакомой. Её соседка напротив по имени Анна** Судзуки утром повесила на крыше сушиться бельё, а когда возвращалась пошел дождь. Но помимо промокших вещей нашла на крыше ещё и подростка в истерике. Ещё Канэко выяснила, что именно к ней Дазай ходил за повязкой, которая, к слову, тоже промокла и была заменена на новую (ну и, само собой, была выдана пилюля за отсутствие аптечки).  — Да не за что. Ты больше не ходи на крышу сама. Когда в следующий раз нужно будет повесить вещи, зови меня, — русая улыбнулась. Её улыбка была настолько солнечной, что вся тревога и депрессия растворялась в тепле.  — Хорошо, — впервые после смерти родителей шатенка так искренне улыбнулась. Пусть и слабо, самыми уголками губ, но всё же улыбнулась. Искренне.  — Ну я пойду наверное. Поздно уже, а нам завтра обеим на работу.  — Заходи завтра вечером. Ещё поболтаем.  — Обязательно приду, — в пол двенадцатого Анна ушла в свою квартиру. Аика подошла к зеркалу.  — Видок так себе. Волосы были вымыты и с помощью Судзуки расчесаны. Это оказалось сложно, но не невозможно. Ну как сложно? Они минут пятнадцать разбирали это гнездо. Что ещё можно исправить так сразу? Только мешки под глазами.  — Ну зато на приютского пацана больше похожа стала. Канэко завела будильник и пошла спать. Прав ведь Дазай. Депрессия — это не выход. Чтоб что-то изменилось, надо что-то делать.

***

 — А это проще, чем казалось, — Аика подошла к зданию агенства с телефоном в руках. — Навигатор — клёвая штука, — надув шарик из апельсиновой жвачки, она зашла в здание.  — О, Исаму, доброе утро. Ты наконец выздоровел? — в офисе была только Ацуши.  — Доброе утро. Да, типа того.  — Утро, Дазай снова опаздывает? — Кункида, судя по всему, как всегда, не в духе. –У нас новое дело. Клиент придет в час.

***

 — Как сама добралась?  — Не твоё дело, — всё тот же тон.  — Почему не сказала, что сама пойдёшь?  — А ты не спрашивал. С чего ты вообще взял, что я пойду? Тем более, что мы пойдём вместе? И с какой стати я должен перед тобой отчитываться? — хотя нет. Сейчас добавились нотки, оттенки.  — Я пятнадцать минут тебе звонил, стучал. Почему трубку не брала.  — Телефон на беззвучке, чтоб работать не мешал. Теперь отвали, — это нотки… злобы?  — Сначала ответь на мои вопросы. Я вообще-то волновался, — любой нормальный человек на этой фразе должен быть в бешенстве. Любой, но только не Дазай. Он как всегда спокоен.  — Пиздишь, — Аика не понимает его. Никто не понимает. Единственные две вещи, которые Канэко смогла понять: его вообще невозможно понять, пока он сам того не захочет. Хоть и кажется сказочным идиотом и раздолбаем, Осаму сложнее чем кажется. Вторая вещь: он не захочет. Это не тот человек, который станет открываться даже близким, лишь, возможно, самым близким, которые едва ли у него есть. Не тот, кто позволит себе привязываться к кому-либо. Не тот, кто станет волноваться о ком попало.  — Ты обижаешься? — Дазай сильнее сжал нежное запястье, которое рефлекторно схватил, чтоб Аика не убежала. Хотя куда ей бежать из лифта?  — Нет, — на ложь мы отвечаем другой ложью, а на неё нам снова лгут и дальше по цепочке. Именно поэтому человечество никогда не добьётся правды. — За что я должна обижаться?  — Тебе виднее. Вам девушкам даже не всегда нужны причины.  — А я пацан, и у меня нет причин злиться. И не надо меня держать. Всё равно никуда не денусь.  — О! Я вас и искала! — Осаму отпустил руку Канэко за мгновение до того, как двери лифта открылись на пятом этаже. — Клиент пришел, так что, если мы трое сейчас же не окажемся в офисе, от Куникиды влетит. Дазай и Аика пошли вслед за Ацуши.