Проклятая баллада

***

      У Лютика дрожат руки, из-за чего угольные буквы разъезжаются по всему пергаменту. Что уж там, все тело бьет крупной дрожью, словно в припадке. Васильковые глаза влажно блестят из-под челки и смотрят безжизненно на клочок бумаги. Он здесь уже час, если не больше, а в голове все звучит хриплый и, в кое-то веки, переполненный эмоциями голос Геральта. И хочется отвлечься, написать героическую балладу, но на язык лезут только горькие и никому ненужные слова признания. Но даже их он написать не может.       Со злостью бард бросает все вещи на землю, и любимая лютня, соскальзывая с плеча, падает рядом с ними. Жалостливо задребезжали струны, и в этом слышится немая насмешка. От неба, от земли, от целого мира. Ярость вспыхнула неожиданно, затопила с головой и перекрыла дыхание. Вскакивая, он не замечает, как путается в собственных же ногах, и падает наземь, сдирая мозолистую кожу рук. Секундное помутнение исчезает и на смену ему приходит боль. Не от ссадин, на такие мелочи он уже давно не обращает внимания, а от воспоминаний. Сначала счастливых и ярких, а после обрывающихся всего одной фразой.

«Теперь я лишь одного прошу от жизни: чтоб она спровадила тебя подальше от меня».

      Неприятно жжется в груди, а из глаз все же срываются слезы, так тщательно сдерживаемые. В горле клокочет крик, но не нарушает тишину, застревая возле самых губ. Содрогаясь всем телом, он утыкается лицом в землю и зарывается узловатыми пальцами в зелень травы. Чтобы не вцепится в волосы, выдирая их с корнями. А перед взором только злое лицо ведьмака, а в ушах одни и те же слова на повторе. Внезапно в это безумие вплетается голос отца, первой любви, преподавателей Оксенфуртской Академии, обычных горожан, что зашли вечером в таверну. И все они кричат, тихо шепчут со всех сторон одну лишь фразу…       Все затихает. В груди свернулась клубком пустота, на щеках неприятно стягивает соль кожу, а руки болят из-за содранных ногтей и исцарапанных ладоней. Медленно перекатившись на спину, Лютик уставился в бескрайнее звездное небо, глазами ища знакомые созвездия. Вот Зимняя Дева подмигивает ему, вот сверкает острие Серпа, и отблескивают круглые бока Кувшина и Жбана, а вот скалится в хищной улыбке Дракон. На последнем взгляд спотыкается, и в голове новым роем проносятся воспоминания. Удивительно как один короткий момент может перечеркнуть целую историю.       Усмехнувшись на свою глупость, он медленно встал на подкашивающиеся ноги, чувствуя как тело, словно очерет, колышется на ветру. Со стороны гор, куда он отчаянно не хотел смотреть, надвигалась огромная черная туча, клубясь и треща молниями. Она была достаточно далеко, но уже чувствовался запах мокрой земли и холод дождевых капель. Подбирая лютню, пальцы сами по себе перебрали несколько струн, после наигрывая сырую еще мелодию. В голове выстраивались строчки, рожденные опустошением и усталостью. Кинув быстрый взгляд на смятые листы и маленький уголек, бард медленно побрел по тропе, забирая с собой только эльфийский подарок и как заведенный наигрывая одни и те же ноты.

***

      На удивление, народ с радостью принимает новую балладу, сотканную из невысказанных слов и ненужных обещаний. Поначалу лишь слушают, впитывая в себя переживания барда, но уже через месяц он слышит пьяные голоса, что пытаются подпевать ему. И от этого на душе так погано, выть хочется. Что, что они вообще понимают, пьяницы да забулдыги?       Обрывая самого себя на этой мысли, Лютик с отчаянием осознает, что, в общем-то, то же самое, что и он. Нет между ними разницы, истории везде одинаковые. Не он первый, не он последний — сколько еще по земле таких же разбитых сердец ходит?       Одно резкое движение, и струна бьет по пальцам, разрываясь. Боль отрезвляет, и он как ошпаренный вылетает из переполненного трактира, жадно хватая ртом ночной воздух. И снова руки дрожат, не зная за что ухватиться. Перед глазами все плывет, а в голове набатом звучат барабаны. Устало, еле-еле таща лютню, он бредет в сторону постоялого двора, напоминая своей бледностью неприкаянного духа.       А на следующее утро он срывается в путь. Первое время, когда ноги приводят в города и села, он пытается петь, но голос звучит все надрывнее и скрипучее, будто камнем по камню водят. И вот уже лютня бесполезным грузом висит за спиной, а везде, куда бы он ни пришел, словно в насмешку звучит его последняя баллада. Воспоминания разъедали разум, и в голове повторялся вопрос «А что если…», но продолжать было страшно, потому что вот она — грань. Один шаг и падение, некуда ему больше идти. Но мысли все толкали его в спину, ближе к обрыву. И однажды утром Лютик вдруг понял, что все — земли под ногами нет. Встает, опираясь на дерево, под которым уснул в лесу, берет ненужную уже лютню и бредет туда, где начинался его путь, возвращаясь к истокам. Было в этом что-то лирическое, как раз в его стиле.       С обветренных губ срывается смешок. Не смешно ему, не смешно, ибо, почему тогда слезы текут? Но смех рвется из груди, пугая простых прохожих. На встречу идет стражник, угомонить буйного и безумного, а Лютику кажется, что ему знакомо это лицо. Он здесь родился, он здесь вырос, он здесь каждого знает и помнит. Его здесь дразнили девчонкой и купали в луже грязи, ему здесь ломали кости. Смех достигает своего пика, а глаза из-за влаги уже ничего не видят.

И все обрывается.

      Стражник стоит перепуганный весь, не знает, что ему делать. А Лютику, нет — Юлиану, уже плевать. Он хватает маленький нож, запрятанный в потрепанный временем сапог, и со всей злостью и отчаянием, что скопились в нем, вонзает себе в руку. С упоением ведет вверх, и вокруг все красное-красное-красное. Люди что-то кричат, суетятся, а он идет к слегка покосившемуся дому, что стоит у самой окраины поселка, оставляя после себя кровавый след. Там его знают, там ему помогут.       Дверь открывается резко, и он почти падает внутрь дома, но успевает ухватиться за косяк. Напротив знакомые зеленые глаза, сейчас широко раскрытые в удивлении и, возможно, страхе. Становится спокойнее. Она все еще здесь, не ушла, не покинула это место. Впервые за долгое время губы расплываются в слабой, но искренней улыбке. Силы стремительно утекают, и оседая, оставляя после себя разводы крови, он тихо шепчет, что слышно едва-едва: — Я всегда мечтал уснуть среди цветов… — и остается только тьма.

***

      В самом темном углу, в тени догорающей свечи, сидел ведьмак. Рядом с ним лежали угрожающего вида мечи, но даже они не пугали так, как кошачий взгляд из-подо лба. Вокруг него будто клубилась смерть, и зашедшие выпить да пообщаться горожане боялись даже глянуть в сторону путника. Тем удивительнее было увидеть хрупкую фигуру местной лекарки, что сидела напротив, скрестив свои изящные ухоженные руки под грудью. Глаза ее были не менее грозные, чем у самого седовласого, а то и яростнее. Такая колоритная парочка привлекала внимание, и поневоле местные стали вслушиваться в слова, что камнями падали из уст двоих не совсем людей. — …Ты видела Лютика? — тихо, но с проскальзывающей надеждой спрашивал Геральт. Едва заметно он наклонился вперед, желая лучше слышать ответ на свой вопрос. — Видела. — грустно ответила девушка. Брови ее нахмурились, а сама она будто стала меньше, вжимая голову в плечи. — Он приехал сюда совсем недавно. Вернулся домой, наверное. — печально ухмыльнувшись, она подняла голову, всматриваясь в лицо Геральта. — Мы ведь с Юлианом росли и учились вместе, но после наши дороги разошлись, и я осела здесь, став местной лекаркой, а он отправился странствовать. Он всегда был таким, любил дорогу и ветер, бьющий в спину. Все говорил, что его влекут приключения. Он ведь все бросил. Семью, деньги, статус. Все, что у него осталось, это лютня и неуемный энтузиазм. — с ностальгией, желая поделится этим хоть с кем-то, тихо вещала она, будто рассказывая ребенку сказку на ночь. Голос лился сладкой патокой, захватывая и вырисовывая улыбку всегда веселого барда в седой голове. — Но вот несколько дней назад он явился ко мне на порог, весь осунувшийся и бледный. Я его как увидела, не узнала сразу. Думала, не заглянул ли ко мне на огонек утопец. А потом он протянул ко мне руки, перепачканные свежей кровью. — голос ее стал звучать резче и злее, приковывая ведьмака стальными цепями к месту. — Он мертв, Геральт из Ривии. — последняя фраза выбило весь воздух из легких, наполняя все тело отчаянием. Хрипло, будто после долгого сна, мужчина сдавленно прошептал: — Где… где он?.. — на большое его не хватало. Руки судорожно сжимались, впиваясь ногтями в кожу и оставляя легкие царапины. — На север отсюда есть цветочное поле, он любил проводить там время. — девушка медленно встала из-за стола, сгорбив спину под тяжестью печали, и шаркающими шагами побрела на выход. Зеленые глаза влажно блестели в свете свечей.

***

      Тихая ночь. В небе светит полная луна, окруженная тысячью звезд. Склоняясь к земле, на ветру качались полевые цветы, разнося по округе свой сладковатый запах. Возможно, было спокойно. Возможно, было умиротворенно. Но Геральт не замечал ничего вокруг, устремив свой взгляд на свежую насыпь земли, что венчалась такой знакомой лютней, словно надгробием. Впервые, его руки дрожали. Он и раньше терял близких ему людей, но не так, не с чувством незавершенности. Вина давила на плечи, заставляя упасть на колени и склонить голову. Несмотря на сухие глаза, сердце его обливалось кровью, ломая грудную клетку. А в руках желтые лютики, яркие, но опасные. Они мягко падают вниз, рассыпаясь причудливым узором. Сорванные и сломленные, как никогда напоминают барда. И вина за это лежит на нем. С неба срываются первые капли дождя, размывая землю. Их холод кажется наказанием, и, смиренно принимая его, он чувствует как смываются тяжесть и сожаления. Всю ночь, под отблески молний и грохот грома, он стоит там, покидая свой пост лишь с восходом солнца.       Уходя, он на мгновение замирает. Колеблясь, Геральт закрывает глаза и поднимает голову вверх. Ветер подхватывает тихое «Прости», разнося его по всему миру.

***

      Новый заказ на первый взгляд был до безобразия простым, из-за чего ведьмак непозволительно расслабился. Не прихватил с собой лишнего зелья, не подготовил ловушку или капкан. Сейчас, находясь посреди боя, он жалел о своей неосмотрительности. Со всех сторон окружали монстры, рычали и кидались на него, скаля острые гнилые зубы. Все тело покрыто ранами, последняя склянка Ласточки была выпита еще пять минут назад, и ведьмак понимал, что это конец. Он слишком слаб, руки не держат меч, а тварей становится только больше. Он загривком чует их дыхание, ощущает их острые когти. Не желая так дешево отдавать свою жизнь, он сносит десятки голов, выжигает пространство на сотни метров, но ничто не спасет от новых волн. И вот, замешкавшись, он с рыком падает на колени, ощущая огромную дыру в животе. Морды существ ухмыляются, ожидая пока их жертва издохнет. Жмурясь от боли и собирая остатки сил, он складывает знак Игни, с легким удовлетворением наблюдая, как противники умирают в агонии. Разум туманится. Дрожащими пальцами Геральт достает из нагрудного кармана засохшие лютик и сирень, оглаживая контрастные лепестки. Закрывая глаза и откидываясь назад, он рисует в голове образы тех, кого ценил в своей жизни. Весемир — учитель и наставник, Эскель, Ламберт, Эмиель — друзья и соратники, Йеннифер — та, кого он любил, Цири — Дитя-Неожиданность, и Лютик — его верный спутник и лучший в мире бард. На лице появилась улыбка, и руки с засушенными цветами прижались к сердцу. На последнем выдохе перед глазами вырисовывается знакомое поле, освещённое сиянием светлячков, а вдалеке слышится до боли родной голос барда, переплетающийся с мелодией лютни. — Я тоже по тебе скучал, Геральт…