Как в сказке (из цикла "Игра теней" - 9)

Первое, что возвращается к нему, это осязание. Он понимает, что лежит, вытянувшись, на чём-то мягком, и не может пошевелиться, а чьи-то горячие ладони неспешно скользят по его телу. Ладоней явно больше, чем две. Они оглаживают его грудь, приминая соски, мягко спускаются по животу, проходятся вокруг паха и касаются внутренней стороны бёдер. Потом кто-то целует его в губы, раздвигая их языком. Лютик не может пошевелиться, но внутри него закручивается томительное возбуждение. Он не слышит и не видит того, чей рот прижимается к его рту, но знает, что бояться нечего. Всё слишком хорошо, чтобы быть правдой, а значит, ему всё это снится. Одни губы сменяются другими. Второй поцелуй не менее чувственный и сладкий, чем первый. На языке оседает знакомая горчинка, дразня обоняние, и оно пробуждается, ошарашивая Лютика лавиной знакомых и незнакомых запахов. Дерево. Соль. Сталь, нагретая пламенем. Грубая кожа. Смола, стекающая по янтарному стволу сосны. Дорожная пыль. Травы. Мускус. Пот. Всё вместе мощно бьёт по рецепторам, и Лютик начинает задыхаться. Губы, ласкавшие его рот, скользят по щеке, спускаются на шею. Он ничего не слышит, не видит и не может вымолвить ни звука, и тело кажется чужим и безжизненным, но каждое касание жёстких ладоней и шершавых, обветренных губ обжигает кожу и дарит наслаждение, которому трудно противиться. Чей-то рот накрывает его сосок, опаляя жаром дыхания. Чей-то язык влажно скользит по животу, выписывая восьмёрки. Рук снова становится слишком много — они рассыпаются по его телу горячими ласками, не оставляя ни единого нетронутого места, гладят, пощипывают, царапают кожу короткими ногтями, скользят, словно по маслу, возбуждая дикое желание. И когда между ягодиц проникает палец, смазанный чем-то тёплым и пахнущим травами, Лютик изо всех сил хочет насадиться на него, но тело не слушается. Он пытается сосредоточиться сразу на всех доступных ему ощущениях — на прикосновениях губ и языков, на горячих телах, прижимающихся к нему, на запахах, ласкающих обоняние, на движении пальцев, заполняющих его изнутри… И не сразу понимает, что к нему возвращается слух — сначала он различает едва слышный неразборчивый шёпот, потом — своё имя, произнесённое хриплым голосом, потом стон, перетёкший в сорванный выдох, и, наконец, такое знакомое: «Ламберт, блять, подвинься!» И Ламберт отвечает: «Сам подвинься, мудак, дай мне…» Так, думает Лютик. Я был на свадьбе, думает Лютик. Там случился казус с проклятием, но ведьмаки прикончили ведьму, и все остались живы. Но я съел кусок яблока и почему-то умер. Во всяком случае, блять, я не могу пошевелиться, ничего не вижу и не могу даже послать нахер этих двоих, которые бесстыдно пользуются моим трупом. Извращенцы грёбаные, а-ах-х-х… Пальцы внутри него движутся быстрее. На член ложится тёплая ладонь, и Лютик с радостью понимает, что у него стояк. Первый признак, что он жив, несмотря на абсурдные ощущения в теле. И когда кулак сжимается и скользит вверх и вниз, у Лютика внезапно прорезается голос. Он стонет и едва не глохнет, срывается на хрип и снова вскрикивает, когда из задницы выскальзывают пальцы, а их место занимает твёрдый горячий член. Руки поддёргивают его выше, укладывая на каменные бёдра, кулак работает быстрее и резче, и Лютик мычит сквозь зубы, когда его подбрасывает вверх и уносит в дали нестерпимого блаженства. И возвращаются силы. Силы вскинуть руки, вцепиться в мускулистые предплечья, кончиками пальцев чувствуя шрамы, потом потянуться и коснуться напряжённой горячей плоти того, кто ласкает его член, и взяться как следует, привычной хваткой. Обвить бёдрами талию того, кто трахает его глубоко и сладко, выгнуться, упираясь затылком в матрас, и задохнуться, улетая на грёбаных крыльях блаженства, в бесконечном водовороте запахов, стонов, хриплого шёпота, касаний губ и рук… Если мертвецы могут кончать так, думает Лютик в ту секунду, когда острое наслаждение пронзает его тело, выплёскиваясь белым пламенем, то я готов помирать с утра до вечера. Он обмякает в сотрясающем тело оргазме и чувствует, как изнутри и снаружи его заливает влажный жар. И открывает глаза. И видит своих ведьмаков, которые выглядят оглушёнными и малость пришибленными, но красивыми, как никогда. Геральт смотрит на Лютика широко распахнутыми золотыми глазами, по-прежнему придерживая его за бёдра, а Ламберт, оперевшись на руку рядом, склоняется над бардом, недоверчиво всматриваясь в его лицо. — Доброе утро, — хрипит Лютик. — Всю жизнь мечтал восстать из могилы под живительным влиянием старого доброго траха. — Блять, — ошеломлённо говорит Геральт. — Ламберт… Ламберт, сука, у нас получилось! — Что получилось? — мычит Лютик, всё ещё нежась в отголосках оргазма. — Охренеть, — бормочет Ламберт, отодвигаясь и не сводя с Лютика глаз. — Просто охренеть. — Пока я спал, вы разучились ебаться, что ли? — спрашивает Лютик, пытаясь сфокусировать взгляд на их изумлённых лицах. — Пока ты… Блять! — Геральт захлёбывается от возмущения. — Ты… Ты… — Я помню, что сожрал какое-то яблоко… — хмурится Лютик. — Вернее, откусил кусок, а потом ты у меня его выбил. Отравленное было, да? А потом я уснул. Ну, знаешь, как в сказке. — Ни хуя себе в сказке! — рычит Ламберт. — Ты не уснул, Лютик, — говорит Геральт, спихивая с себя ноги барда. — Ты умер. — Чего? — Лютик хлопает глазами, не в силах поверить в эту чушь. Умер? Херня какая… Даже в сказке та девица, которую одновременно имели семь краснолюдов, съела отравленное яблоко и просто уснула, пока прекрасный принц не явился и не поцеловал её взасос. Ну поспала семь лет, подумаешь… Ничего не пропустила. Ведьмаки на роль принцев, кстати, тянут с трудом. Да и вообще… как это умер? КАК ЭТО, БЛЯТЬ, УМЕР?! Лютик вскакивает, как подброшенный, ощупывает себя, хватает за запястье, прислушиваясь к пульсу, щипает за руку и шипит от боли. И только потом понимает, что уж больно знакомые интерьеры вокруг — не хрустальный гроб, конечно, в увитой розами башне, но подёрнутые влагой каменные стены, унылая мебель, узкие окна, в которые просачивается бледный лунный свет. Каэр Морхен! Пресвятая Мелитэле, это же блядский Каэр Морхен! Как такое может быть, если вчера они были на свадьбе в Новиграде? Ведьма, с которой, вероятно, старого банкира связывали непростые отношения, проклятие, павшее бы на хорошенькую головку банкирской дочки, если бы не вмешались ведьмаки… Ну и Лютик — со своей фантастической везучестью на подобного рода приключения. — Так, блять, — говорит он. — Давайте, рассказывайте. Ведьмаки переглядываются. Ламберт вздыхает. — Ты схватил то яблоко. Помнишь? — Да. — Геральт стоял ближе к тебе, он учуял, что оно чем-то отравлено. Ёбнул тебя по руке. Яблоко растеклось в жижу, а ты упал, как бревно. — И? — И всё, — Ламберт для наглядности издаёт крякающий звук и высовывает язык. — В смысле? — Лютик таращится на него, как на идиота. — Я уснул? В сказках… — Неправильные сказки тебе в детстве читали, Лютик, — вмешивается Геральт. — Ты не уснул. Ты умер. Перестал дышать, сердце остановилось, ты побелел, похолодел… — Это я уже слышал. Верится с трудом. — А ты поверь. Мы пытались тебя оживить. У Ламберта вон седые волосы прорезались, вопреки мутации. Мы влили в тебя столько «ласточек», что я бы от передоза сдох. Чародеев к тебе перетаскали — не счесть сколько. Даже Трисс вызвали, но она сказала, что это какая-то хитровыебанная магия, с секретом. Типа рано или поздно сама спадёт, но могут годы пройти, если не десятилетия… — Погодите-ка, — прерывает его Лютик. — То есть вы решили, что я как бы не насовсем умер, что ли? И поэтому не стали меня… ну я не знаю… хоронить? — он морщится, передёрнувшись от неприятного ощущения. — Дело в том, Лютик, — говорит Ламберт, — что ты… как бы это сказать… не портился. Со временем. Вообще. — Не портился, — повторяет Лютик шокированно. — Угу. Все полтора месяца, что мы… — ПОЛТОРА МЕСЯЦА?! — взрёвывает Лютик и, задохнувшись, ловит воздух ртом. — Да, ты пролежал в таком виде полтора месяца. Ну, точнее около трёх недель, а потом мы решили отвезти тебя в Каэр Морхен и показать Весемиру. Надеялись, что он поймёт, как снять чары и оживить тебя. Сидели в библиотеке и в лаборатории безвылазно, читали старые трактаты, искали ответ… — А потом нашли одну книгу. Старую, как мир. И в ней нашли легенду, связанную с говорящим зеркалом, злой колдуньей и… — И дай догадаюсь, — мрачно обрывает его Лютик. — Там была ещё девица, которую та колдунья ненавидела всей душой, семь краснолюдов-рудокопов, отравленное яблоко, хрустальный гроб и прекрасный принц? — Откуда ты, блять, знаешь? Лютик закатывает глаза. — Это вам не те сказки в детстве читали, если вообще читали, — говорит он. — Старая легенда, не смешите мои портки. Да эту историю даже голожопые младенцы знают, не говоря уже о начитанных людях. Ну и? Геральт и Ламберт снова переглядываются. Геральт чешет во встрёпанном затылке. — Ну и мы решили попробовать воскресить тебя тем способом, который был описан в этой книге. — Не пизди, Геральт, там всё поцелуем ограничилось! — Ну так и мы начали с поцелуя! — раздражённо рявкает Ламберт. — И после первого у тебя забилось сердце. После второго ты задышал. Но дальше дело не пошло. — И мы решили, что надо продолжить как-нибудь по-другому. — Когда ты вроде как «ожил», стало проще. Я представил, будто ты спишь. — А потом ты на глазах начал… воскресать. Кожа потеплела, на роже румянец появился, сердце заколотилось… — Хер встал, — подсказывает Лютик, которого душит смех. — Встал, — кивает Геральт. — И вот тогда мы поняли, что те, кто донёс до нас эту легенду, чего-то не договорили. Лютик не выдерживает и начинает дико ржать во весь голос, сотрясая гоготом стены Каэр Морхена. Он всхлипывает, зарываясь лицом в подушку, откидывается назад, и утирает слёзы, льющиеся по щекам. Он ещё никогда не чувствовал себя таким… живым. Да ещё и героем детской сказки — до кучи. Ведьмаки смотрят на него как на полоумного, но в итоге не выдерживают и начинают смеяться вместе с ним — и в их хохоте слышится несказанное облегчение и осознание того, что с Лютиком всё в порядке. Они ржут, обнимая друг друга, сидя на холодной постели, под бледным светом луны, и Лютику кажется, что в Каэр Морхене тепло, как в Туссенте в разгар лета. Он крепче прижимает к себе ведьмаков, а те в ответ стискивают его в объятиях так, что Лютик охает. Их смех слышен, наверное, по всему замку. Вряд ли в этих серых стенах когда-либо звучало нечто подобное. — Вы… это. Только Весемиру не рассказывайте, как именно вам удалось меня оживить, — отсмеявшись и утирая слёзы, говорит Лютик. — Старика кондратий хватит от такой трактовки старой легенды. Старой легенды, мать вашу! Образованием вашим, что ли, заняться на досуге? — он качает головой. — Кстати, вот интересно… Тот банкир, Отто Вильдор, кажется? Он рассказал вам всю историю, с какого перепуга ведьма окрысилась на его дочку? — Угу, — говорит Геральт. — Старая карга под личиной красавицы его охмурила, а потом он её раскусил и сбежал. Женился, жена померла при родах, а потом эта ведьма к ним заявилась и навесила своё проклятие. — Ни себе, ни людям чтоб, — кивает Лютик. — Стерва какая. — Угу. Ну и вот, — неопределённо заканчивает Геральт и умолкает. Воцаряется тишина, нарушаемая лёгким треском оплывающих свечей и завываниями ветра в жерле камина. Луна скрывается за облаками, и в узкое окно начинают биться мелкие снежные хлопья. — Вот бы так проспать всю зиму, — мечтательно говорит Лютик, глядя на них. — И просыпаться только от того, что вы меня туда-сюда. Богами клянусь, я так не кончал даже когда мы с вами в первый раз трахнулись… — Ну уж нет, — прищуривается Геральт и долгим взглядом окидывает Лютика. — Мы, конечно, не самые безгрешные создания на свете, но не настолько извращенцы, чтобы повторить это ещё раз. — А если я… м-м-м… притворюсь? — улыбается Лютик, откидываясь на спину и глядя, как загораются в полумраке золотые глаза. — Пусть будет, как в сказке. — Только без краснолюдов, — предупреждает Геральт, падая на него. — Нахуй краснолюдов, — соглашается Ламберт и целует Лютика в шею.