Ревность

Небольшая прихожая, вмещавшая в себя вешалку для уличной одежды, полочку для обуви, мутноватое зеркало и коврик с залысинами перед дверью в ванную комнату, встретила Ральфа темнотой и странно колеблющимся светом. — Я же просил раздеться полностью, — фыркнул Стервятник, стоящий у входа, как Аид на вратах своего царства. — Может, я стесняюсь, — возразил Ральф, не зная, куда деть руки. Это было очень странное чувство: почему-то находиться в плавках на пляже было вполне уместно и не вызывало никакого неудобства, а вот появиться в тех же самых по сути плавках в обычной обстановке было крайне неловко. — Не думаю, что у вас есть что-то такое, чего нет у меня. — Как знать, — пробормотал Ральф. В ванной было темно, только язычки свечей чуть колыхались, рассеивая тьму, делая тени на стенах чернее и гуще. В комнате пахло какими-то благовониями, сам Ральф лежал по шею в пене с тонким цитрусовым ароматом, свечи в углах мерцали и плавили тьму в янтарный полумрак. Смесь запахов кружила голову, от воды шел пар, который причудливо извивался в полумраке. — Что ты тут воскурил? — Иланг-иланг, нероли и сандал, — проскрипел Стервятник, не сводя глаз с Р Первого. Слишком навязчивые запахи, их было чересчур много, как на вкус Ральфа, но сегодня его не очень-то спрашивали. Если уж Большой Птице приспичило поприсутствовать при воспитательских купаниях, снабдив процесс пеной, благовониями и розовыми лепестками, или что там еще найдется в птичьем арсенале, почему нет? Можно даже спинку попросить потереть, а то сам с собой корячишься-корячишься, а нормально и не помоешься. — И сосцы мои, как две горные серны, умасти их сандалом и миррой, — Ральф закрыл глаза и откинул голову на бортик, чуть не повалив толстую приземистую свечу. — Вы ставите меня в тупик, — Стервятник опустил руку в воду и нащупал «горные серны» Ральфа, — вам необходима эта процедура? У меня из масел только лавандовое, подойдёт? — Это Песнь Песней, бестолочь, — возмутился Ральф и отпихнул когтистую руку, что елозила под водой по груди, пытаясь убедиться, что масляные притирания необходимы этой части тела. — На уроки надо ходить. — Возможно, я что-то и упустил, — непривычно покорно согласился Папа Птиц, — там есть что-нибудь про них ещё? — Про кого? — Про сосцы, — Стервятник опять запустил в воду руку по локоть и пощупал Ральфа за бедро. — Там есть про волосы, губы и зубы, — Ральф попытался отодвинуться к другому бортику ванны, но неугомонная рука преследовала его по всей акватории. — Очень интересно, расскажите? — Волосы твои как стадо коз, спускающихся с гор. Стервятник медленно, как в трансе, пуговица за пуговицей расстегнул рубашку и снял ее. — Как лента алая губы твои, — покашливая, прочел дальше Ральф, пока Птица стаскивал свои пошлые блестящие портки с вышивкой на заду. — Продолжайте, мне нравится, — попросил Стервятник у замолчавшего Ральфа, — что там дальше? — Стан твой похож на пальму, — Ральф решил закрыть глаза. Несколько часов ничего не изменили: не мог он спокойно наблюдать Рекса в белье и унылых черных носках. — Влез бы я на пальму и ухватился за ветви ее, — бормотал Ральф слова царя Соломона тысячелетней давности. В ванной было подозрительно тихо, даже свечи не трещали в углах, и он уже привык к сладковатым благовониям и почти не чувствовал запаха. Вода вместе с пеной плеснула на пол, вытесненная бледным птичьим телом. — Похоже, я пропустил этот кусок, — тихо засмеялся ему в ухо Стервятник, укладываясь сверху, а Ральф боялся шелохнуться от нереального чувства возбуждения, что побежало вверх от пяток до самой макушки, и от того, что он слышал и чувствовал горячее дыхание Стервятника, и почти не ощущал веса его тела в воде. — Возлюбленный мой лучше десяти тысяч других, — прошептала Большая Птица, обняв за шею, — кудри его, как вороново крыло, уста его сладость, а губы лилии…. Сволочь, конечно, опять развел его, как старшеклассник малолетку. Как можно было подумать, что это произведение могло пройти мимо цепких желтых глаз?! Надо было бы встать и выпихнуть стервеца за дверь, как есть голого. Пусть бы погулял в таком виде по коридорам, только это было именно то, что Ральф категорически не хотел делать. А хотел гладить кончиками пальцев по худой спине, нагребать на неё горы пены, а потом размазывать ладонью и собирать губами капельки воды, что оседали на стремительно белеющих ресницах. "И долго ты будешь кобениться, пень старый? — перед внутренним оком встала мелкая фырчащая, как рассерженная кошка, Мормышка. — У тебя мечта сбывается, а ты лежишь кистеперой рыбиной и слова внятного булькнуть не можешь!" — Сколько мы ещё будем тут отмокать? — вода уже поостыла, да и лежать вдвоём в небольшой ванне было по ощущениям сравнимо с килькой в консервной банке, хотя и приятно, Ральф не мог этого не признать. Очень приятно, даже волнующе. — Я выполнил твое желание? — Не совсем, — Стервятник сел и теперь смотрел на него с непонятной улыбкой. Вода склеила его волосы, и они беспорядочно налипли на его плечи, как водоросли, странного светлого цвета, косметика потекла, и Ральф, подняв руку, стер грязный потёк краски со впалой щеки. Его настырный хамамщик тут же снова уложил лапы ему на грудь, водя кончиками ногтей по несчастным искусанным с утра соскам. — Оставь в покое мои...., — Ральф запнулся и покраснел, хорошо, что в потемках этого было не видно. Надо придерживаться делового тона, чтобы не случилось — держать марку. Внутренняя Мормышка закатила глаза и кинула в него туфлей и пресс-папье в виде облезлого гнома с мухомором. — Может, все-таки смажем? — задумчиво спросил Стервятник, словно хищник кружа вокруг «горных серн». — Это твое желание? От ироничного смеха страсть как захотелось курить, но выбраться из-под скользкого, намыленного Стервятника было невозможно. Ральф закрутился и запыхтел, пытаясь хотя бы сесть, но облезлый падальщик опять навалился на него, прижимая к стенке горячим телом и прожигая взглядом нереальных глаз. — Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви.... Наверное, Стервятник ждал поцелуя в ответ на такое откровение или ответного признания, он даже полуприкрыл глаза и приоткрыл рот, но учительский бес, сидящий в Ральфе, заставил его сказать совсем другое: — Наловите нам лисиц, маленьких лисиц, что портят виноградники! а наши виноградники — в цвету! Птица зыркнул на него недовольным взглядом белоголового орлана. — Я ненавижу тебя, Р Первый, неужели это все, что ты помнишь? Ральф оказался оплетенный ногами и руками Стервятника, как жертва кораблекрушения голодным спрутом. Как Стервятник смог это сделать в тесноте и с больной ногой — было загадкой. — На ложе моем, по ночам я искал того, кого любит моя душа. Я искал его, но его не нашел… — обреченно признал свое поражение Ральф. «Целуйтесь!» — проорала в голове Мормышка, грозя кулачком. «Ладно! Не ори на меня!» — мысленно проорал в ответ Ральф, прижимая мокрую Птицу и легко целуя Стервятника в губы. — Может, мы уже переместимся к пустующему ложу? — Стервятник отлепился от лилейных уст и выразительно подвигал бровями. Веселенькая разноцветная постель, не застеленная с утра, приветливо встречала гостя откинутым одеялом. Стервятник с полотенцем на голове удивленно хмыкнул и погладил наволочку. — Что? — не выдержал Ральф этого разглядывания своего цветочного одра. — Вот постель Соломона! Вокруг нее храбрецы Израиля, — прочитал Стервятник, влезая под одеяло. — Все они держат меч, опытны в ратном деле. У каждого меч на бедре, из-за страха ночей. — Скидывай хитон свой, — медоточивым голосом просипел Ральф, — и двигайся к стенке, сын израилев, проверим опыт твой в ратном ночном деле. «О, Господи-ты Боже-ты мой, — взвыла язва-Мормышка, — ещё одно слово, и я за себя не ручаюсь!» Ральф поскорее заткнул неуёмный голос в своей голове хищническими поцелуями благоухающего Стервятника, и, окруженные садами Минздрава, они повторили старую и вечную, как мир, песню со всеми виноградными гроздями, лилиями и смоквами, крепкими пальмами и стройными кипарисами, не говоря уж о распускающихся гранатовых яблоках и благоухании мандрагоры. Лежа, истерзанный чёрными ногтями, искусанный за так и не натёртую спину, Ральф курил в нарушении всех норм пожарной безопасности и думал, что он так отвык от всей этой постельной гимнастики, что теперь у него ныли все жилы и суставчики в теле. «Пенсию по выслуге лет просто так не дают», — довольным голосом вздохнула в голове Мормышка. «Да мне еще лет десять до нее, а то и больше», — чуть вслух не проговорил Ральф, но вовремя осёкся. Под боком пыхтел, устраиваясь поудобнее, Стервятник. Наконец, перекинув больную ногу через Р Первого и уложив голову на грудь, Большая Птица угомонилась. Ненадолго. — Ну что на этот раз? — не вытерпел Ральф очередного вздоха. — Может, я все-таки схожу за маслом и смажу их? — Кого? — Сосцы, — терпеливо пояснил Стервятник, бубня Ральфу в шею, — помните, там сказано, что они, как две молодые серны, а не потасканные барашки. «Не сметь ржать!» — мысленно прикрикнул Ральф на распоясавшиеся воображение. — Ты помнишь, что сказано в конце Песни Песней? — уточнил Ральф, у сопящего Стервятника, занятого ковырянием укусов на его теле. — И как смерть крепка любовь.  — И люта как преисподняя ревность, — продолжил Стервятник замазывая слюной следы своей невоздержанности, раз уж за маслом его не пустили.