Ночь укроет

      Огни фонарей за окном настойчивыми лучами пробивались в мою комнату, слепя прямо в прикрытые веки. Цикады, засевшие на деревьях, не собирались умолкать даже на несколько мгновений, мешая мне погружаться в долгожданный сон. Не знаю, раздражали меня так их звуки или страх, что одна из этих тварей может залететь ко мне в комнату, но в конечном итоге я решила отложить свое погружение в царство Морфея. О черт, ненавижу, когда говорят так пафосно об обыденных вещах. Правда, сейчас могу простить себе лирическое отступление: когда, как не в половину четвертого утра, рассуждать о прекрасном?       Откинув одеяло, тут же поежившись от холода, потому что стены дома быстро холодели с наступлением темноты, свешиваю ноги. Не решаюсь коснуться ступнями паркета, ведь знаю о его низкой температуре. Так и остаюсь сидеть на высокой кровати своей родимой комнаты. Здесь, кстати, ничего не изменилось. Ну, кроме пропавшего свитера крупной вязки, который я оставила здесь в Рождество. Думаю, если загляну в комнатушку Марты, найду.       Собрав всю смелость в кулак, опускаюсь, и даже писка не пропускаю! Успех, не иначе. На носках подкрадываюсь к оставленному у комода чемодану, доверху набитым моими вещами. Я не умею брать все необходимое. Поэтому большая часть гардероба путешествует со мной. И к тому же, зная, куда еду, приберегла для себя несколько упаковок чипсов, шоколадных конфет и попкорна. Доставая ворохом джинсы и свитера, пробираюсь в кромешной тьме к моим скромным закромам. Шуршу Lays, пытаясь на ощупь понять, с крабом они или со сметаной. И когда увожу руку в сторону, нахожу кое-что гораздо интереснее. Пальцами задевая стекло с отлитым на нем рисунке, вспоминаю о неврученном дяде Чарльзу подарке. Glen McKenna тридцатилетней выдержки. Поднимаю напиток богов (иначе никак не могу назвать этот скотч, который мне удалось попробовать лишь однажды), не сразу привыкая к его весу. Поднимаю вверх, к фонарям, чтобы увидеть янтарные переливы внутри бутылки. На губах сразу пересыхает, во рту уже чувствуются шоколадные нотки…       Мысленно извиняюсь перед дядюшкой, когда тихо выхожу за порог своей скромной обители. Коридор, усеянный несчитанным количеством дверей, слабо освещается теплым светом от бра. Большинство спален закрыты — оно и ясно, в этом доме ни грамма личного пространства. И все же, когда я подхожу к лестнице, что ведет почти прямиком на кухню, ощущаю оголенной кожей прикосновение холодного ветерка. Ну конечно, кого бы еще господь бог послал мне в этот поздний час.       Лампа, зажженная над огромной кроватью, охватывает только часть комнаты. Самую важную часть. Что вытянулась на нескольких подушках, зажала в ногах одеяло и осталась только в синих боксерах, скрывающих самую интересную часть тела. Хотя, если детально осмотреть выступающие кубики…       — Доброе утро, солнышко, — смачивая указательный палец кончиком языка, Алекс переворачивает страницу читаемого романа и даже не смотрит в мою сторону.       Не знаю, что хуже: маленькая авария, в которой я могла бы лишить моего нового знакомого жизни (ну или, посмотрев на скорость, немного подпортить целостность бледной кожи) или мое откровенное подглядывание за ним в ночи? Вероятнее всего, он уже устал от меня, пусть и знает меньше суток. И ладно, он все равно скоро уедет, лишив меня возможности из раза в раз повторять извинения, словно молитву.       Выходя из ступора, открываю новые стороны этой комичной ситуации: стою на носках неприкрытых ступней, растрепанная, в короткой шелковой ночнушке, да еще и с полуторалитровой бутылкой скотча. Думаю, у Александра сложилось обо мне просто прекрасное мнение. Сбила. Выпила за обедом, после чего повысила голос на именинницу. А теперь еще и крадусь под утро за очередной порцией жидкого яда. Да-да, это я, лучшая выпускница криптографического факультета штата Нью-Йорк. Для полного клише мне остается завязать пучок, надеть мужскую футболку, высокие носки и очки. Думаю, мне бы пошло.       — Да я просто… — запинаюсь, глотая слова. О черт, черт, черт. Он же подумает, что я просто не умею выражать мысли! — воды вышла попить.       — Забродила твоя водичка, — улыбка трогает его нежно-розовые губы, а на щеках появляются две симпатичные ямочки.       Инстинктивно завожу руку с бутылкой за спину, хотя в этом уже нет смысла. Пока я успела разглядеть Александра только со стороны его отлично сложенного тела, сам Александр успел разглядеть меня всю. Не вижу себя в зеркало, но знаю, что мои щеки тронул яркий румянец, а выражение моего лица приняло вид лица раскаивающегося во всех преступлениях человека.       Пока я мнусь на месте, нервно закусывая губы, Алекс откладывает свою книгу на противоположную сторону кровати, а сам приближается ко мне. Останавливаясь так близко, что колышет своим горячим дыханием волосы на моей макушке, опускает свою ладонь, перехватывая выпивку. Я же застываю, будто мои ноги погрузились в бетон, безмолвно наблюдая снизу, как Александр читает обертку. Я стала такой заторможенной из-за бессонницы или от того тепла, что исходит от этого парня?       — У вас отличный вкус, мисс Харрис, — усмехается, а после оказывается позади меня, устремляясь в сторону первого этажа, — должен признать, извиняться вы умеете.       Вот нахал!       С трудом поспеваю за ним, ругаясь в мыслях на саму себя за то, что вообще остановилась возле него! И может, признаю, это того стоило. Как там говорят? Ты не алкоголик, если выпиваешь в компании. Персона его Величества Заднички — считается.

***

      Оказываюсь в пункте назначения тогда, когда Алекс уже достает нам два прозрачных бокала. Я не спрашиваю, откуда он знает нахождение посуды, ведь даже я еще здесь не ориентируюсь, но меня явно напрягает, что мы остаемся погруженными с ним в темноту. В начищенном окне виднеются первые оранжевые проблески рассвета, не доходящие до комнат. Забираюсь на барный стул, ожидая, пока бармен плеснет мне выпить. Александр присаживается рядом, с громким звоном ставя все три стеклянных сосуда на столешницу.       — Ты разбудишь весь дом! — кричу на него шепотом, одновременно с тем озираясь по сторонам. Даже если он кого и поднял, этот кто-то точно не спустится за доли секунды, чтобы сделать нам выговор. И все же, опасения быть застуканными не покидает меня. Чувствую себя вновь пятилетней девчонкой, урвавшей запрещенную конфету. Мне приходилось прятать сласти в тайники, иначе я бы вновь слушала, как шоколад одарит меня кариесом, а тот, в свою очередь, ужасной болью. Несколько пломб мне, кстати, поставили.       — Да ладно, Харрис, что нам сделают?       Тебе расписать в подробностях или ответить кратко?       Оставляю довольного собой парня без пояснений. Только фыркаю на него и отворачиваюсь. Меня никогда так быстро не выводили из равновесия. Алекс же сумел сделать это сразу, как открыл рот. «Мне сложно злиться на таких красавиц», «ты что, боишься меня?», «спокойной ночи и доброе утро, солнышко». Да чтоб ты поперхнулся за завтраком!       Мой гневный внутренний монолог прерывается мелодичным звуком наливания Glen McKenna. С каждой каплей я на физическом уровне чувствую каждый из шестиста долларов, ушедших с моей банковской карты на счет владельца алкогольного магазина в Штатах. Может, дорогая выпивка тем и хороша, что ты знаешь ее цену? Поэтому несколько банок пива, которые я опустошаю на редких вечеринках моего университета, приносят радость только своим эффектом, а не ярким вкусом. Ладно, баловать себя нужно уметь. Даже если сначала хотела преподнести эту возможность другому человеку.       Александр протягивает в мою раскрытую ладонь бокал и тут же, не чокаясь (мы что, на похоронах, ей-богу?), опрокидывает в себя жидкость, я же кручу скотч в руках, пытаясь разглядеть в нем крупицы золота. Другого объяснения своему поведению я придумать не могу.       — Давай же, хорошо идет, — я вздрагиваю, когда чужая ладонь опускается на мое бедро. Сорочка поднялась еще выше. — Я думал, ты более раскрепощенная, Харрис.       — Не думала, что ты будешь распускать руки, Нильсен, — в тон отвечаю ему. Под его пальцами становится горячо. И я не спешу убирать их, с интересом наблюдая за дальнейшим развитием событий.       — Может, это, наконец, подтолкнет тебя? — привыкнув к темноте, замечаю яркий блеск в его глазах, что быстро проходятся по моему лицу, ловя каждую эмоцию.       — Так покажи, как ты умеешь уговаривать, — наклоняюсь к нему так, что мажу губами по его носу.       Я вытворяла много глупых вещей: от курения легкой травки до секса на первом свидании. Но чтобы вот так менять свою позицию в отношении к человеку с «буду обходить его стороной» до «позволю таинственному незнакомцу запустить в мои волосы руки» — да не в жизни. До сегодняшнего дня.       Алекс не теряет времени и припадает в нежном поцелуе к моим губам, мягко проводя по ним языком. И я не знаю, возможно ли опьянеть, целуя пьяного, но я уже начинаю чувствовать знакомое головокружение. Отвечаю ему с тем же трепетом, боясь сделать что-то не то. Например, начать думать. Это все странно. Даже не то, что мы целуемся полураздетые на кухне дома моей тети. А то, какие чувства это заставляет меня испытывать. Легкое покалывание кожи, когда Александр спускается своими губами к моей шее. Жар, сменяющийся холодом, когда он кладет руку на мое сердце, что стучит в бешеном ритме. Может, я излишне романтизирю, но да, на сердце, не на грудь. И тянущий жар внизу живота, когда свободной ладонью Алекс поддевает подол моего ночного платьица.       — Неожиданно, — мурлычет мне в волосы, когда не замечает на положенном тому месте трусиков. Дразнящими движениями дотрагиваясь до внутренней части бедра, заставляет меня совсем тихо заскулить, прося большего.       Я не успеваю понять, где оканчивается черта моего чистого разума, но он быстрыми темпами покидает меня, оставляя лишь затуманенные мысли о диком желании. И я решаю, раз мне только и остается, что ловить момент, который вряд ли когда-либо повторится, отдаюсь страсти, пожирающей меня своим пламенем.       Одновременно соскальзываем со стульев, продолжая ласки, оперевшись о деревянный стол. Не оставаясь в долгу, приспускаю трусы на широкие бедра. Одной рукой, предварительно проведя по ней языком, чтобы увлажнить (в памяти всплывает, как то же самое Ал проворачивал со страницами книги), обхватываю ствол члена, что успел достаточно налиться кровью, медленно совершая движения вверх-вниз, второй же ласкаю набухшие яички, легко перекатывая их пальчиками. Дыхание Нильсена быстро сбивается, и, чтобы наверстать свое, Алекс ускоряет движения своей ладони на моем клиторе, доводя до иступления. И если бы он не придерживал меня, уже давно упала бы из-за дрожащих коленей.       Никто из нас не спешит углублять поцелуй, и мы продолжаем ласково истязать губы друг друга, иногда срываясь на приглушенные стоны. Я рада, что мы не спешим к самому сладкому, как это всегда бывает вот в такие случайные ночные встречи. Может быть, я бы назвала это занятием любовью, а не обычным сексом. Любовью не друг к другу. Скорее, к веселью, может быть, к жизни.       Как там? Молодость все прощает, но ничего не обещает. Также и мы довольствуемся только настоящим.       Иногда задумываюсь, что я вообще делаю, насколько это неправильно и аморально с разных точек зрения, но потом я чувствую, как горячий язык бережно очерчивает незамысловатые узоры на моей нежной шее, направляясь к ложбинке за ухом. Правильно я поступаю, и нечего тут думать!       В какой-то момент Алекс отстраняется от меня и убирает ладони, что уже успели заныть от интенсивной работы над его удовольствием (а от вида, как он в блаженстве закидывает назад голову, я хочу стараться больше, превозмогая тянущую боль). Разочарованно выпускаю воздух, возвращаясь из теплой неги на холодную кухню. Но сразу радуюсь тому, что Александру не взбрело в своих дурных мыслях остановить наше маленькое безобразие. Оказываюсь развернутой на сто восемьдесят градусов, прижатой к напряженному чужому телу. Перехватывая меня рукой под грудью, Алекс проводит головкой члена мне по промежности, размазывая по складочкам вязкую и горячую влагу, и я на время прекращаю дышать, ожидая, как почувствую его в себе, плотно наполняющего меня, раздвигающего плотные стенки моего естества…       Чтобы не потерять связь с реальным миром (а как бы хотелось!), тянусь вперед, дабы иметь что-то для поддержания себя в горизонтальном положении. И в следующую же секунду жалею о своем решении, промахиваясь подушечками пальцев. Вся сказка заканчивается, когда практически полную тишину разрезает звон осколков стекла, разлетающихся под нашими ногами.       В гостиной щелкает выключатель. Быстрые шаги приближаются.       Я не успеваю испугаться. Ухватив меня за запястье грубыми пальцами, вместе с тем успев поправить собственные боксеры и мой пеньюар, Алекс бегом тащит меня за собой в противоположную от проснувшегося человека сторону, перепрыгивая через стеклышки.       — Тише, — он пытается перестать смеяться, но не удерживается и смех, до ужаса громкий, разносится по пустующему крылу, где находится его спальня. Мы бежим с такой скоростью, до которой я бы никогда не была способна разогнаться в обычных обстоятельствах. Тормозя уже у его двери, я просто скатываюсь на пол, истерически подрагивая от опутавшего меня злого веселья. Алекс пытается удержать меня за руки, но валится следом на ковер. Отдышавшись, продолжает, чем возвращает ко мне серьезность: — так на чем мы остановились?       Я готова что угодно сделать, чтобы увидеть эту игривую улыбку еще раз. Но не так просто. Я тоже, Алекс, умею добиваться желаемого. И пусть я желаю тебя больше всего на свете, мое пристрастие к азарту сильнее пристрастия к твоему милому личику.       — На бутылке тридцатилетнего скотча, с которым ты явишься ко мне после заката, — кокетливо подмигиваю и сбрасываю с себя тяжелые обьятия, вскакивая на ноги.       — Почему не сейчас, Агата? — слышу смешок в спину.       — Греховно, мистер Нильсен, трахаться при свете, — не оборачиваюсь, а то он увидит, как я зарделась, да притом и позволила глупой улыбке расцвести на лице. — Ночью — другое дело.