Аспирант

      Если рассматривать социальное государство как форму организации общества, обеспечивающую максимальное соответствие между естественным и правами, обязанностями членов общества и их материальным вознаграждением, то к нашему факультету этот термин никак не применим. А вот автократия как форма правления, при которой руководитель обладает неограниченной и бесконтрольной властью, как нельзя лучше характеризует нашего многоуважаемого декана.       Профессор Маккинзи представляет из себя человека, особенно ратующего за благополучие родного университета. И всё бы хорошо, если бы этот самодур не чурался ходить по головам ради достижения личных целей, особенно по головам собственных сотрудников.       Моя докторская диссертация разрабатывалась в стенах нашей альма-матер уже несколько лет. Она постепенно выросла из ряда курсовых, выпускной квалификационной работы для степени бакалавра и магистерской диссертации. Я собирала ее, словно дорогое ожерелье, нанизывая бесценные жемчужины своих работ, проводя бессонные ночи в библиотеках и архивах. И была безумно горда тем, что была к тому же единственной девушкой на факультете, так дотошно разбирающей тонкости социальной политики.       Но теперь стараниями дорогого декана всё это стремительно несется в тартарары. Ведь для того, чтобы получить международный грант, необходима организация специального исследования на основании сотрудничества между странами с разной организацией социального обеспечения. И именно поэтому мы с Нильсеном сидим сейчас на тесном диванчике из Икеи (какая ирония!), выслушивая сладкие речи профессора.       — Прекрасная возможность, молодые люди! — восторженно восклицает он, больше напоминая толстого клоуна на арене цирка. Я еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. — Ваша совместная работа не только повысит статусность наших учреждений, но и добавит в копилки ваших портфолио пару жирненьких галочек.       Из-за небольшого размера мебели мы с Александром оказываемся так близко друг к другу, что я в какой-то момент пропускаю все слова декана мимо ушей. У меня нет возможности удобно уместиться на небольшом клочке сидения, чтобы при этом не задеть соседа. Поэтому приходится застыть в весьма неудобной позе, невыносимо выпрямив спину. В голове среди урагана мыслей носится истошный вопль, направленный на задеревеневшие мышцы правой ноги, чтобы те ни в коем случае не смели непроизвольно дернуться. Наше знакомство со шведом вышло в лучших традициях комедийного жанра, а я только-только смогла успокоить сбитое дыхание явно не для того, чтобы вновь попасть в неловкую ситуацию.       — Я надеюсь, вы сможете найти общий язык, и сотрудничество выйдет по истине плодотворным, — продолжает заливаться соловьем Маккинзи, а я мгновенно покрываюсь румянцем с головы до ног, припоминая в мельчайших подробностях события последних пяти минут.       Сбоку раздается смешок, а затем ледяной голос произносит:       — Всё это звучит невероятно забавно, профессор, — тот осекается и удивленно взирает на шатена, чье невыносимое спокойствие туманом расползается по кабинету. — Насколько мне помнится, целью моего перевода сюда было продолжение собственного исследования и обмен опытом, но никак не объединение диссертаций в одну работу. Возможно, это было бы даже заманчиво, но, учитывая обстоятельства, я вынужден отказаться.       Оглушенные подобным заявлением, я и декан смотрим на Нильсена, что даже бровью не ведет, вальяжно откидываясь на спинку дивана. Превосходство в холодном взгляде в какой-то момент заставляет меня думать, будто все в этом помещении принадлежит ему. Поежившись от этой мысли, я оборачиваюсь на Маккинзи. Тот явно оцепенел в недоумении, а его лицо выражает невероятную смесь эмоций: от затаенной злобы, до искреннего шока. Не стараясь даже скрыть своих чувств, он шипит:       — Обстоятельства?       Чем вызывает очередную усмешку Александра. Шатен решительно поднимается с диванчика, задевая меня локтем. Равнодушно проследовав к двери, он кидает на меня красноречивый взгляд, от которого жар на щеках только усиливается, и выходит из кабинета. В этот момент я искренне начинаю мечтать о том, чтобы мне на голову обрушился потолок, потому что яростный взгляд декана уже буквально прожигает дыру в области лба.       — Что это значит? Да кто он такой! — рычит он. Я пытаюсь что-то сказать, но из горла вырывается какой-то несвязный лепет. Маккинзи прикрывает глаза рукой и бессильно выдыхает. Я понимаю, что ему не стоит знать о произошедшем в приемной, и мысленно даже благодарю Александра за то, что не выдал. Но по глазам профессора понимаю: он слишком зол, и внутренне сжимаюсь от гаденького чувства страха за свое рабочее место и профессиональное будущее.       — Иди за мной, — бросает он, кидаясь к двери. — Делай что хочешь, мне плевать: умоляй, требуй, иди на ухищрения, но заставь его передумать! Ты поняла меня, Харрис?       Судорожно киваю, не особо соображая, на что подписываюсь, но Маккинзи даже не смотрит в мою сторону. Ловлю ошарашенный взгляд Рейчел в приемной и делаю большие глаза, всем своим видом показывая, что я в полной заднице.       Мы догоняем шведа в коридоре, и у меня закрадывается мысль, что он не особо и торопился покинуть стены университета, словно давая нам фору.       — Мистер Нильсен! — восклицает декан, расплываясь в своей самой приторной улыбочке. — Покорнейше прошу не исчезать так скоро. Позвольте мисс Харрис хотя бы покажет вам кампус.       Затем его лицо вновь принимает повседневный строгий вид и, повернувшись ко мне, он спокойно, но так, чтобы Александр слышал, произносит:       — Я думаю, у нее есть, что Вам рассказать.       Развернувшись на каблуках, он удаляется, а я сверлю взглядом его спину, спешно стараясь придумать, как начать разговор, прежде чем обернуться. Как назло, мысли путаются в голове, а трусливое «извини» внезапно становится таким неприятным на вкус, что я физически не могу его выдавить из себя.       — Ты девушка или дохлый бобер, Харрис? — раздается позади, и я неловко оборачиваюсь, встречаясь с язвительной усмешкой. Свет из узкого витражного окна в полумраке коридора красиво оттеняет его лицо, и я не могу не признать, что Нильсен поистине привлекателен. Но тут он продолжает. — Ты не знаешь, как извиняться перед мужчиной?       Слова застревают в горле, пока я пытаюсь прийти в себя от шока. Он серьезно это сказал? Он действительно намекает на…       Кажется, его забавляет мое выражение лица, потому что насмешливая улыбка становится только шире.       — Словами, Агата, словами, — до меня наконец доходит, что этот швед просто издевается надо мной. — Есть прекрасные экземпляры, вроде «извини меня» или «прошу прощения».       Нет, я не намерена мириться с таким положением вещей. Если бы Александр был хоть немного адекватным, я бы охотно извинилась, но теперь никак не горю желанием.       — Мне очень жаль, — выдавливаю сквозь зубы, даже не скрывая своего недовольства. — Что ты узнал мое мнение о себе таким образом.       Он оценивающе смотрит на меня, как будто решает, признавать ли победу в этом раунде за мной или нет.       — А ты, вероятно, расстроена, что я оказался не дряхлым стариком, да, Харрис? — Нильсен чуть склоняет голову на бок, продолжая разглядывать меня. От такого пронизывающего насквозь взгляда мне становится неуютно, но я не намерена сдаваться. — Не переживай. Если хорошо попросишь, то я, так и быть, ухвачу тебя за коленки разок.       Снова вспыхиваю от его наглости, но не собираюсь оставаться в долгу.       — А я смотрю, тебе самому прям этого хочется, — с вызовом заявляю я, вздергивая подбородок, чтобы показать, что ни капли его не смущаюсь (да, я частенько вру себе, не обращайте внимания). — По крайней мере, от тебя не воняет тухлой рыбой и ты не брызжешь слюной. Мне этого достаточно.       — Знаешь ли, Агата, — внезапно его тон становится назидательным, хотя в голубых глазах по-прежнему плещется ехидство, — сюрстрёмминг — это особый деликатес, но вовсе не значит, что абсолютно все шведы едят его на завтрак, обед и ужин. Но уж по крайней мере даже он будет вкуснее переваренных овощей.       Это что сейчас было? Он так намекнул, что британская кухня не отличается разноообразием? Нет, ну, я как бы не спорю, так и есть. Глубоко вздыхаю, понимая, что ничего не могу ему на это ответить. Да и мы довольно долго уже стоим друг напротив друга в полутемном узком коридоре. Поэтому не нахожу ничего лучше, как двинуться мимо шведа, как бы невзначай задевая его плечом (ответочка) и бросая на ходу:       — Пойдемте, я покажу вам университет, мистер Нильсен.       За спиной снова раздается ехидный смешок. Честное слово, это уже невыносимо. Я готова требовать объявить этот звук вне закона, чтобы официально подать на Александра в суд.       — Ты боишься меня? — внезапно спрашивает он. — Боишься, что я выдам тебя декану, если не будешь выполнять свои обязанности?       — Я не собираюсь бояться, — изо всех сил сохраняю невозмутимость, хотя это нелегко. — Либо ты всё расскажешь, либо нет.       — Ты любопытная девушка, Агата, — швед равняется со мной, продолжая с интересом рассматривать, словно я неизвестный науке вид растения, а он сумасшедший ботаник. — Так негодуешь от того, что нам необходимо работать вместе, умаляя таким образом собственные заслуги и труды, но при этом стремишься выслужиться перед начальством, вымаливая у меня прощение и согласие на совместный проект.       — Я не стремлюсь выслужиться, — отвечаю ему, стараясь скрыть раздражение и убедить в первую очередь саму себя в том, что он не прав. — В первую очередь, это рационализм. Эта работа — дело всей моей жизни. С тобой или без тебя я продолжу то, чем занимаюсь. А вот если меня исключат, то восемь лет трудов просто пойдут псу под хвост. Не думаю, что это адекватная цена за непокорность.       — А я уж думал, что ты анархистка до мозга костей, — Нильсен кивает на мою футболку. — В любом случае, я принимаю твои извинения, мне сложно долго злиться на таких красавиц.       Чувствую, как краснеют щеки, и отворачиваюсь, не понимая, приятен мне этот комплимент или же раздражение на Александра сильнее.       Мы проходим основные корпуса огромного университета, и я понемногу начинаю оттаивать к колючему шведу, ведь всю дорогу он внимательно меня слушает, задает адекватные вопросы и даже не пытается подкалывать. Создается впечатление, что ему действительно интересна экскурсия и он действительно передумал насчет участия в нашем совместном проекте. Поэтому в какой-то момент просто теряю бдительность. Мы неспешно возвращаемся в сторону деканата, и я позволяю себе расслабленно пошутить, как будто мы добрые друзья.       — Надеюсь, вам понравилась экскурсия, мистер Нильсен, и вы обязательно воспользуетесь услугами нашего туристического бюро, — поворачиваюсь к нему, одаривая самой очаровательной своей улыбкой.        В ответ получаю все ту же ехидную усмешку.       — На самом деле, я удивлен, Харрис, — кажется, швед испытывает в этот момент садистское удовлетворение, наблюдая, как меняются эмоции на моем лице, пока он говорит. — Судя по твоей брошюре, я вообще не ожидал, что мы сможем не заблудиться в трех с половиной зданиях.       Выпучиваю глаза от удивления, ища хоть какой-то ответ на его беспардонную реплику, но кроме перекати-поле из разрозненных мыслей в моем сознании ничего нет.       Покачав головой, Александр кивает мне с улыбкой, отчего я погружаюсь в еще больший ступор, и, развернувшись, идёт прочь.       — Ч-что? — наконец прихожу в себя и бросаюсь вслед за ним. — Нильсен, постой! Как же проект? Ты же сказал, что принял мои извинения.       Он останавливается у небольшой рекреации и, хитро взглянув на меня, отвечает:       — Я еще не решил.       — Но… — пытаюсь найти подходящие аргументы, но он вдруг останавливает меня жестом и ехидно спрашивает, красноречиво выгибая брови.       — В экскурсию по университету входит сопровождение гостя в уборную?       В этот момент до меня доходит, что мы стоим напротив дверей в мужской туалет. Чувство неловкости накрывает с головой, и я спешно отворачиваюсь, чтобы тут же двинуться в сторону деканата. Вслед доносится всё тот же чёртов смешок, заставляя сильнее сжимать кулаки.       Нет, ну каков нахал! Я извинилась перед ним, а он ведет себя как самый настоящий придурок! Бесит! Да как он смеет вообще?       На волне раздражения врываюсь к Рейчел, заставая подругу за сортировкой корреспонденции по преподавательским ячейкам.       — Агата, — подруга взволнованно смотрит на меня, неосознанно срывая чеку гранаты под названием «взбешённая Харрис».       — Нет, ты представляешь, каков наглец! — восклицаю, активно размахивая руками. — Я тут перед ним распинаюсь, прощения прошу, а он… он…       Начинаю задыхаться от злости, во всех красках расписывая наш разговор. Удивлению Линд нет предела. Она распахивает глаза и прикрывает рот рукой, наблюдая за моим словесным поносом. Постепенно вхожу в раж и начинаю кривляться, намеренно коверкая слова и изображая непонятный акцент (которого, к слову, у самого Нильсена нет), вызывая у блондинки улыбку:       — Ой, я тут самый умный и вообще мистер надменная шведская задница. Знаешь ли, Агата, сюрстрёмминг — это особый деликатес. Это тебе не тушеные овощи.       Я так увлечена собственной яростью, рвущейся наружу в виде паршивой пародии, и даже не обращаю внимания на перемену в настроении Рей-Рей, что внезапно перестает хихикать.       — Судя по твоей брошюре, я удивлён, что мы не заблудились… Да, что? — взрываюсь, окидывая наконец подругу пронзительным взглядом.       Не могу разобрать странное выражение ее лица с расширенными от удивления глазами и кривой усмешкой. Кажется это похоже на смесь неловкости, сожаления и ужаса. А от того, что она слишком красноречиво смотрит мне за спину, чувствую, как по позвоночнику спускается табун мурашек, подгоняемых липким холодком.       — Он сейчас стоит у меня за спиной? — еле слышно бормочу онемевшими губами, заглядывая Линд в глаза.       Нет, нет, нет! Только не это…       — Стенд-ап — это тоже не твоё, Харрис, — ехидный голос со стороны двери разбивает все мои надежды в прах. — Как и составление брошюр.       Да твою ж мать!