Воскреситель мертвых

      Поступление Мейсона в медицинскую академию стало переломным событием в семье Пайнс. Стоило в их почтовом ящике появиться заветному письму, как миссис Каскей тотчас принялась обзванивать знакомых со словами: «Наш мальчик поступил!..»       В день отъезда, на вокзале Окленда, она плакала и высмаркивалась в белый платочек с кружевной каемкой, пока отец гладил ее по плечу, прижимая к себе, и удобрял Пайнса-младшего советами. Мистер Роберт был предвзят и холоден до последнего, потому что ожидал от Мейсона практически чего угодно, кроме медицинского института. Казалось, с каждым последующим его наставлением тучи в тот день сгущались все сильнее и сильнее. Отец признал бы тягу сына к познанию, допустим, механизма двигателя внутреннего сгорания или возникновения статохаотичности, но никак не механизма вдоха и выдоха, а образования мочи — уж подавно. Когда Мейсон впервые сказал ему о своем выборе, тот лишь задал один-единственный вопрос: «А ты не хотел бы стать, например, инженером?»       Матушка же не была такой предвзятой — вероятно, она не видела сына никем, потому была рада хоть какой-то определенности со стороны своего чада. И Роберт, и Каскей сходились в одном: выдержанная в английских традициях пенсильванская академия медицины — это не колледж для медсестер их родного Пьемонта, через дорогу от дома.       «Будешь выдающимся хирургом!» — твердили родители чуть ли не в унисон, пока Мейсон тихо поражался эфемерности таких перспектив.       Несмотря на то, что хирург казался младшему Пайнсу должностью заоблачного престижа, жажда признания несомненно жила в его кудрявой голове. Сравнительно здоровыми рамками ее огранила не менее живая любознательность — Мейсон не столь страстно хотел общаться с людьми и ухаживать за ними, сколько всецело понимать, как те устроены изнутри, будь то норма или патология (само это слово могло пронять юношу до мурашек). Со своими стремлениями в познании естественных наук он, в общем-то, представлял собой приличный образчик первогодки лечебного дела.       — Если бы я была на твоем месте, то, наверное, выбрала бы психиатрическое направление, — говорила Мейбл, когда они с Мейсоном шли вдоль перрона, оставив родителей поодаль.       — Почему?       — Ну, понимаешь, это словно дает почувствовать себя книгой, что с каждым сеансом пополняется все большим количеством неповторимых историй... — воодушевленно рассуждала девочка.       — В психиатрии есть свои закономерности, Мейбл. Зная их все, истории клиентов не показались бы тебе такими уж неповторимыми.       — Но умение вводить людей в гипноз и находить их скрытые воспоминания звучит захватывающе, согласись.       — Захватывающе неправдоподобно, на мой взгляд, — усмехнулся юноша.       — Ты неисправимый зануда.       Роберт и Каскей сидели рядом на скамейке, время от времени поглядывая на детей в прерывах между обсуждением семейного бюджета с расходами на их учебу. Взбухшие грязно-серые тучи распластались по небу, наглухо закрыв собою блеклое солнце, и ни единый его луч не проходил сквозь них. До прибытия поезда оставались минуты.       — Совсем скоро ты уедешь, — прервала недолгую тишину сестра.       — Да... — Мейсону стыдно, что именно сейчас он не в силах выдавить из себя нечто большее.       — В твоей академии ведь изымают телефоны, правда?       — Скорее всего. Я читал, что тамошний ректор некогда преподавал в частных школах Англии, поэтому он решил привезти аналогичные уставы сюда, в Пенсивальнию... Только несколько видоизмененные.       — Знаешь, так даже лучше: мы сможем отправлять друг другу письма, как старомодные романтики.       Как бы утешительно ни звучал голос его сестры, Мейсон понимал, слышал в нем усердно скрываемую ею в большей степени от самой себя отчаянную нотку грусти. Ни он, ни Мейбл не были готовы к такой длительной разлуке. С другой стороны — никогда они не были так далеки друг от друга, как в этом возрасте. Безусловно, они никогда не были всецело похожи между собой, но с возрастом эти различия обрели лишь более явный акцент, что уязвляло их детскую близость. Пока Мейсон разбирался в работе крошечных сердечек амфибий, рептилий и птиц, Мейбл вольна была разбивать сердца одного человека разумного за другим.       Девочка наслаждалась вниманием, любила его получать и уделять, но страдала наедине с собой, будучи совершенно неприспособленной к тяжелым, экзистенциальным думам. Жизнь воспринималась ею в качестве полной любых возможностей увеселительной прогулки. Гедонистическая карусель — первый локон крашеных волос, первый джойнт, первый хэви-метал альбом, первый поцелуй с девушкой и вкус ее вишневого блеска для губ, первый секс с молодым байкером из самого сердца США; она вела личный дневник, но вскоре все равно вскрывала его содержимое одной из подружек за ланчем, а иногда — Мейсону, прямому свидетелю ее бурной юности.       Ему хотелось запомнить ее в деталях. Он взглянул на поношенную обувь Мейбл, что закрывала ее щиколотки: та была до того застирана, что красная ткань, из которой она была сделана, выцвела до грязно-розовой. Затем, ненавязчиво проходясь глазами по кривым ножкам в черной сетке, он поднял взгляд к ее коленям, заостряя внимание на мелких ссадинах в местах, где кожа особенно близко прилежит к кости.       Мейсон подумал: «Если бы ты и стала мозгоправом, дорогая сестра, то только за тем, чтобы разобраться в самой себе».       — Думаю, тебе не придется сильно скучать дома, — Мейсон остановился и отвел взгляд в сторону железной дороги, будто рельсы внезапно стали ему интереснее.       Запомнить в деталях, попутно осознавая, что она не станет запоминать его так же, как делает это он.       — Слушай... — Мейбл опускает ресницы, кротко вздыхая и собираясь с мыслями. — Хочу, чтобы ты знал: несмотря на то, что у меня много друзей и знакомых, никто из них ни за что не сможет занять твое место — я просто не позволю им, ведь никто из них не родился моим братом. Тем самым, кто был рядом со мной буквально с самого рождения.       Мейсон невесело ей улыбнулся. В отличие от него, Мейбл продолжала свою учебу в Пьемонте. Она всегда воспринимала их расставания более болезненно, и Мейсон мог лишь представить, как тяжело сестра перенесет его отъезд на противоположный конец штатов. Этот факт, однако, не отменял другой стороны ее мучений: ей будет невыносимо непривычно без него, что, в свою очередь, сподвигнет Мейбл искать способы отвлечься, забыться в других людях — и новое место учебы лишь поспособствует этому. Иногда он винил ее в том, что они отдалились. Однако он также хорошо понимал, что его обиды бессмысленны, ведь на карусели Мейбл ему не будет весело — его лишь укачает и в конечном итоге стошнит.       — Не ревнуй меня, Мейсон, — как тепло она звучит, когда говорит такие страшные слова. — Уверена, ты и сам найдешь в академии даму своего сердца.       — Я очень сомневаюсь в этом, — Пайнс опустил голову, чтобы скрыть смущение, меньше всего ожидаемое им во время этого тоскливого разговора.       — Мы всегда влюбляемся в того, кто часто мелькает в нашем окружении... — ее голос принял ту игривую интонацию, что возникает у нее каждый раз, стоит поднять хоть сколь-нибудь щекотливую тему.       Хотел бы Мейсон найти себе пассию? Спорный вопрос. Он находил прелестными многих дам и юношей, но всегда восхищался ими лишь издалека, дотошно взвешивая то, насколько ему не светит быть ни с теми, ни с другими. Более того, Мейсон подходил ко всему с большой ответственностью, поэтому считал, что полноценные отношения станут отнимать львиную долю времени в ущерб учебе. Если уж и ввязываться в любовные дела, то с огромной самоотдачей. Эмоциональных бурь он также тщательно избегал, как и любых конфликтов в принципе. Все это, однако, не мешало ему пару раз на неделю, вечерами, сдавленно скулить под виниловую пластинку с любовной лирикой в исполнении сопрано.       — Не повезет с одной — попытаешься с другой. Ты пожалеешь, если не попробуешь ни с кем вовсе, — говорила сестра.       Мейсону было дурно: дождь никак не начинался, но перед грозой в воздухе ощущалась невыносимая душность, из-за которой юноше казалось, будто его черепная коробка вот-вот закипит и из ушей вовсю пойдет горячий пар. Проводы на поезд больше походили на погребальную церемонию — семья Пайнс прощалась со своим младшим сыном перед его отъездом в один конец. Они с сестрой вернулись к родителям, на нужную платформу, и сели рядом с ними на скамью. Мейсон расстегнул несколько верхних пуговиц на своей фланелевой рубашке и откинул голову на спинку.       Хуже жары была лишь нарастающая тревога — извечный спутник его жизни. Она застревала ежом в груди, заставляла тошнить и по прошествии времени падала на дно брюха, попутно задевая своими иглами все внутренности. Людей на перроне практически не было, знакомых лиц среди них — тем более, что дало Мейсону понять: никто из его родных окрестностей, по всей видимости, не стал подавать документы в то же место. Следовательно, дальнейшая адаптация там становилась для мальчика вдвойне тяжелее. Только вот возвращаться домой ему не хотелось еще сильнее — не хотелось коптиться в учебниках, которые он уже знает от корки до корки, не хотелось успокаивать мать по поводу его будущего и доказывать отцу, что он чего-то стоит; не хотелось ревновать сестру, выслушивать ее переживания и не иметь собственных волнений, стоящих того, чтобы ими поделиться. Это была та часть его жизни, которая бесконечно ему опротивела, и ее так хотелось скинуть с себя на пути к чему-то новому, что Мейсон поскорее норовил вбежать в вагон, когда поезд прибыл. Ему хотелось понимать древнюю латынь и выписывать на ней мудреные рецептуры, точно он Парацельс, увидеть мертвое тело, узнать на нем каждый пожелтевший нерв и иссохшую мышцу в тандеме с такими же жаждущими знаний юными академиками, как и он сам. Хлынул дождь, и мысли об этом стали еще приятнее, подобно освобождающему морскому бризу, как бы противоречиво это ни звучало вкупе с желанием посмотреть на заспиртованное тело.       Молодой человек уже давно не зависел от родителей, кроме как финансово, но их прощальные объятья не были лишены некоторой нежности и сентиментальности. Ласка крепких рук отца, небольшое пятно от материнских слез на рубашке и напутственное «не подведи нас, молодой доктор». Прощальные объятия с Мейбл длились гораздо дольше, потому что в остове опротивевшей части его жизни она была тем элементом, по которому он будет скучать сильнее всего, какой бы взбалмошной та ни была. Ее волосы, такие же вьющиеся, как у брата, щекотали лицо. От них веяло легким цветочным парфюмом, который словно муслиновой лентой повис на ее запястьях и шее и отсюда тянулся к каштановым прядям, ненавязчиво в них вплетаясь. Мейсон запоминал этот запах, пока перебирал узелки ажурной сетки, что накидкой укрывала плечи его сестры. Она связала эту вещь сама, из яркой малиновой пряжи, из-за чего ее вид слегка напоминал старушку.       Под гудящий гром он вошел в поезд и с первой грозой отправился в путь. Дорога тянулась кинопленкой из череды лесных массивов и пригородных полей. Иными словами, зрелище было довольно однообразное, поэтому Мейсон вынужден был уснуть вплоть до пересадки в Нью-Йорке.

***

      Первые две недели в академии Мейсон чувствовал себя привидением. Призраком дровосека, если быть точнее, в глупой фланелевой рубашке на фоне статных студентов в твидовых пиджаках и очках с черепаховой оправой. Подобного типажа компания подсознательно внушала ему тревожное чувство своей неуместности. Чем чаще юноше приходилось сталкиваться с таким контингентом, тем четче в его голове вырисовывалось знание о том, что в этой академии многое решает большой и толстый бумажник. Казалось, само здание университета заставляло чувствовать себя ничтожным: высокие потолки, длинные витиеватые коридоры, полы из орехового мрамора — ни единый предмет декора, даже самый крохотный муляж или баночка с уродливейшим зародышем не стояли здесь не под тем углом. А подобных вещиц здесь было очень и очень много.       Поражал контраст между зданием академии и всем остальным миром, ее окружающим. Институт, больше походящий снаружи на один из замков Трансильвании, был окружен холмами, поросшими высокой травой, сосновым редколесьем и небольшим поселком, добрая часть которого одним палящим днем сгорела из-за лесного пожара. На сгоревшей части поселка, но немного поодаль от пепелища и бурелома, на небольшой холмистости располагалось одно из местных кладбищ. На фоне всей этой провинции медицинская академия выглядела не только величественно, но и зловеще, во многом за счет стен из кварцита, цвета грифеля, и вытянутых острых куполов-пик вкупе с изобилием угловатых деталей повсюду, на манер готической архитектуры. Институт включал в себя комплекс построек; более низкие здания выглядели заметно новее главного, хотя были выполнены в схожем стиле. Создавалось впечатление, будто остальные корпуса являются пристройками к главному, здание которого изначально могло использоваться для богослужения, исходя из его архитектуры, характерной для храмов (пусть здесь и не было витражей). Это, в свою очередь, объясняло, почему коренные жители поселка могли недолюбливать академию, с ее безбожными, осквернительными экспериментами над животными — для демонстрации тех или иных физиологических явлений отлавливали лягушек, которые в процессе намеренно лишались конечности или даже головы — и, в конце концов, использованием частей мертвого человеческого тела или целого трупа для обучения студентов.       Окончательно адаптироваться Мейсон Пайнс смог лишь к концу третьей недели пребывания в академии. К счастью для его самооценки, шерстяные пиджачки в большинстве своем оказались отнюдь не чопорными и высокомерными, а скорее даже наоборот. Тем не менее он не сумел сблизиться ни с ними, ни со студентами попроще. Разговоры с однокурсниками никогда не заходили дальше обсуждений учебы, и Мейсона это вполне устраивало, пусть временами ему и хотелось чего-то большего, как и любому молодому человеку в его возрасте. Компенсировать эту нехватку приходилось упором в обучение, поэтому первые занятия показались юноше несколько монотонными и рутинными. Ему явно было мало изучать одно лишь строение человеческого тела, отличать шейный позвонок от грудного и банально перепроходить более углубленную школьную программу по биологии — он жаждал иметь дело с клиникой и патогенезом, поэтому совсем скоро в ход пошла ориентированная на его курс дополнительная литература. Книги не вынуждали Мейсона чувствовать себя неловко или навязчиво, и он проводил за ними почти все свое время.       Местные уставы также оказались не настолько строги, насколько пугал себя ими Мейсон. Так как никаких проблем с поведением и успеваемостью у него отроду не наблюдалось, фактически, единственным важным правилом для него было соблюдение дресс-кода, однако его, в общем-то, здесь и не было — необходимым элементом являлся разве что белый медицинский халат, за неимением которого преподаватель имел право выгнать студента с занятия.       — Если у человека энцефалит, значит, мозг у него настолько дырявый, что лечить его особого смысла нет... — лениво читал лекцию один из профессоров, мужчина в возрасте.       — Что насчет экспериментальных методов лечения? — деловито выкрикнул некий студент с задних рядов.       Меж столов прошелся тихий смешок. Профессор наклонил голову, взирая на студента, и снисходительно улыбнулся.       — Если Вы имеете в виду свою сыворотку, оживляющую мертвецов, мистер Сайфер, то, боюсь, после ее введения больной энцефалитом станет лишь более обречен на гибель.       — Такая формула требует долгой работы, — не сдавался мистер Сайфер.       — В таком случае не вовлекайте в свою работу скот местных жителей, — взгляд профессора из надменного тут же стал суровым как сталь, и Билл, по всей видимости, сумел прочесть в нем угрозу для своего дальнейшего обучения, поэтому замолк до конца лекции.       Улыбки исчезли с лица студентов, и лекционная наполнилась перешептываниями. Несмотря на то, что Билл не подавал больше ни звука, разговоры о нем разошлись вовсю. Этот небольшой перфоманс глубоко впечатлил Мейсона и остаток лекции он слушал не преподавателя, а сплетни о мистере Сайфере. Его голос показался знакомым; Пайнс украдкой обернулся к задним рядам и обнаружил там так же знакомое ему лицо — аристократически бледное и неприлично самонадеянное. Оказалось, ему уже приходилось мельком видеть Сайфера на смежных занятиях. Он учился на том же факультете, но в другой группе.       В условной классификации Мейсона Билл был некой помесью между разгильдяями и учащимися высокого достатка, которые поступили сюда, уже заранее обладая некоторыми академическими знаниями. Он носил достаточно простую, но весьма приличную одежду, халат его зачастую был измят. Что делало Сайфера разгильдяем, так это присущая всем его действиям размашистость и небрежность. Он излагал любой материал так, будто бы это сущая примитивщина и ему откровенно скучно.       — Я слышала, он учится здесь уже второй год.       — Разве он не первокурсник?       — Уже второй раз как первокурсник — перевелся с другого факультета. По своему выбору.       — Он с кем-нибудь общается здесь? Я ничего о нем не слышала.       — Кажется, нет. На другом факультете у него был то ли близкий друг, то ли целая компания, но они все теперь учатся на втором курсе.       — А что за история с формулой?       — Он хочет изобрести сыворотку, которая сможет оживить мертвое тело, — цокает девушка, закатывая глаза так, словно задумка Сайфера кажется ей не только бесперспективной, но и успела надоесть ей лично. — «Желательно человека», как он иногда добавляет, когда ему снова приспичит пристать с этим к какому-нибудь профессору.       Мейсона впечатляло то, что Билл мог позволить себе заниматься настоящей наукой уже сейчас, да еще и замахиваться на такие невозможные доселе гипотезы. Его не беспокоила успеваемость и средний балл, он едва ли нравился преподавателем, но его приверженность своей идее-фикс приводила Пайнса в восторг. Он ловил себя на мысли, что сам давно мечтал заниматься чем-то подобным. С кем-то подобным. Мейсон не сразу замечал, как его размышления невзначай соскальзывали с мелкого текста запыленного учебника в сторону загадочного Сайфера. Примерно каждые полчаса он впадал в блаженный транс, размышляя о белокуром молодом ученом, и впоследствии стал дольше сидеть в библиотеке, заканчивая обрабатывать необходимый материал ближе к позднему вечеру.       Одним из таких вечеров Мейсон решил вернуться в свой блок более длинным путем — через лаборантские. Внутреннее убранство академии стало больше привлекать его, когда он приучил себя к мысли о том, что далеко не всякому посчастливилось бы оказаться в ее стенах. Более того, отсутствие других учащихся давало возможность детальнее все рассмотреть, чем Пайнс и занимался, не спеша пересекая коридор. Единственным источником света в это время суток там служили окна в неоклассическом стиле, что делало все здание своего рода предметом эклектики. Мейсону же больше всего приглянулись французские окна с миниатюрными балкончиками, коих здесь было совсем мало, и найти их можно было на верхних этажах, служащих обиталищем местной администрации.       В темном коридоре молодой человек вдруг завидел проблески света и совсем скоро услышал чьи-то шаги.       — Тащи эту дрянь ровнее, иначе все насмарку!       — Черти бы тебя драли, придурок, — у меня короткие руки. Скажи спасибо, что я вообще согласился на этот цирк.       Одна из дверей была открыта. В ее проеме топтались двое людей, у каждого в руках была коробка с химической посудиной, которая и отражала свет из окон. Человек с более низким голосом явно был карликом, во втором же силуэте Мейсон узнал того самого Билла Сайфера, его голос был более высоким, а интонация — беглой, при этом он успевал растягивать некоторые гласные. Пайнс оказался не так далеко от них, но успел спрятаться за колонной. Ему показалось, что это был идеальный шанс приблизиться к разгадке того, что стоит за лицом небезызвестного здесь студента. Весь стыд меркнул на фоне страстного желания стать частью происходящего. Он был уверен, что пожалел бы, не сделай этого.       — Спасибо за то, что ты согласился исключительно на нетронутую пачку крепких сигарет за самую простую работу в мире?! — на последнем слове Сайфер вот-вот срывается на крик, и тогда карлик говорит ему заткнуться, чтобы их не услышали посторонние уши.       — Мы договаривались на взлом, а не на взлом с кражей и моими услугами в качестве грузчика. И вообще: я мог потратить свои отмычки с большей пользой для себя.       — Да ладно тебе. Мы же друзья.       — Друзья ли? Не держи меня за слабоумного.       Билл раздосадованно вздохнул. Он делает так, когда необходимо сменить свой тон.       — Слушай, я в курсе, что у тебя гипофизарный нанизм, а не тиреоидный. Еще одна пачка сверху, идет?       Карлик утвердительно кивнул.       «Что за тюремные замашки?» — подумал Пайнс.       — Снова придется торговаться с каким-нибудь зазнавшимся старостой... Благо, ректор потратил весь бюджет на престиж этого кукольного домика, а не на камеры.       — Наш ректор пытается быть британцем больше, чем сами британцы.       — Я буду неистово трепетать перед любой его глупой чертой характера сколь угодно долго, если он продолжит не устанавливать здесь камеры.       — Пожалуй, я тоже.       — Ладно, — Билл запускает руку в волосы, после чего продолжает говорить: — неси коробку через запасной выход, по винтовой лестнице. Оставишь все в углу под крыльцом и свободен. Я пойду следом за тобой через некоторое время.       Карлик требовательно протянул «другу» свою ладошку и пару раз сжал ее в кулачок.       — Ах, да... — забубнил Сайфер, снуя по карманам халата в поисках обещанных папирос. — Держи.       Соучастник, удовлетворенный, забрал целые две пачки и скрылся в тени под глухое постукивание пробирок и колб в его руках.       «Неужели на этом все закончится?» — встрепенулся Мейсон, ведь ему было мало того, что он только что наблюдал.       Тут молодой человек нарочно ударил носом ботинка по колонне, за которой прятался, чтобы привлечь внимание Билла. Пайнс предполагал, что в данный момент меньше всего тому нужны свидетели, и этот нехитрый, даже глупый маневр действительно сработал — Билл, встревоженный, тут же сорвался со своего места по направлению к звуку.       — Что ты видел? — Сайфер выплывает из-за колонны и свирепо таращится на Мейсона.       — Я видел... — у него перехватило дыхание от своей же наглости, и спустя паузу он добавил: — все.       Меж ними повисла тишина; Мейсон бы ни за что не подумал, что молчание может вызвать такое сумасшедшее напряжение.       — Кажется, я уже где-то видел твою кудрявую голову... — Билл сощурил глаза, жадно вглядываясь в юношу.       — Мы учимся на одном курсе, — Пайнс, взбудораженный тем, что предмет его восхищения обратил на него внимание, почувствовал, как обливается девятым валом пота. — Ты говорил про одну формулу...       — И?       — Посвятишь меня во все это — и я никому не расскажу о том, что увидел.       Сайфер удивленно вскинул брови, мгновенно осознавая: его только что взяли на шантаж и он сам завел себя в этот капкан. Мейсон, в очередной раз преодолевая тревогу, взглянул Биллу в глаза, ожидая услышать ответ, и тогда Сайфер прошипел пораженное, вымученное «ладно». Пайнсу казалось, будто уговаривать его придется долго, однако билловская репутация в глазах руководителей академии, видимо, действительно пребывала в крайне шатком положении, раз он так осторожничал.       — А кто этот парень, карлик? — спросил Мейсон, когда они вдвоем спускались по старой винтовой лестнице.       — Паразит, иначе его не назовешь. Нет, даже сверхпаразит.       — Почему?       — Какая разница? Мне казалось, тебя интересовала формула, над которой я работаю. Сыворотка, точнее.       — Да, меня очень впечатлил тот случай, на лекции...       — Этот доживающий свой век Ментор решил поднять меня на смех, — Билл вспомнил профессора.       — Зря.       — Почему же?       — Потому что твоя идея просто сводит с ума. Мне кажется, именно такими вещами и должна заниматься серьезная медицина, за этим я сюда поступил.       Билл усмехается: «Кто же будет ставить прививки детям и измерять давление старушкам? Заниматься несерьезной медициной, то бишь».       — Я не отрицаю важность базовых умений, не пойми меня неправильно. Но, говоря по правде, мне бы хотелось чего-то большего от обучения здесь.       — Судя по тому, что ты постоянно торчишь в библиотеке, тебя и вправду не насыщает сухая теория, которой нас здесь кормят. Насколько мне известно, ты весьма толковый студент. Один из немногих, кто учит анатомию на влажных препаратах, а не рисунках из учебника.       — Откуда ты знаешь?       — Мы ведь учимся на одном курсе, Мартин.       — Мейсон... — поправляет его Пайнс.       — Точно. Смежные семинары, смежные лекции. Сложно не заметить такие кудри, к тому же.       Пайнс не был уверен, комплимент ли это, поэтому смутился сильнее прежнего.       — Мне казалось, происходящее на занятиях — вне зоны твоего внимания.       — Отнюдь. То, что я слушаю без особого интереса, не означает, что я не слушаю совсем.       По мере удлинения диалога Мейсон все сильнее чувствовал схожесть их мировоззрений. Билл вел свою речь с апломбом и примерно так, как ведут ее авторы книг, чтением которых Пайнс прямо-таки захлебывался. Сайфер виделся ему увесистым сборником древнейших манускриптов, но с множеством примечаний о современных открытиях и язвительными комментариями. Кем-то между объективной реальностью и возвышенным идеализмом, как своего рода натурфилософ. Не было заметно, чтобы Билл переживал по поводу непринятия со стороны других — чужое мнение искренне не заботило его ни на йоту, он даже не задумывался о его существовании. В каком-то смысле он был даже одинок, но, кажется, это тоже его не тревожило. Такому человеку скучнее с кем-то, нежели с самим с собой. Пайнс сделал такой вывод, исходя из того, что в их беседе он, в отличие от Билла, почти всегда ограничивался чередой вопросов и словно ждал разрешения вставить слово.       — Послушай... — несколько секунд Билл пытался вспомнить имя собеседника, но безуспешно. — Раз ты такой славный парень, сгорающий от амбиций, как и я сам, почему бы тебе не стать моим ассистентом? Ты не будешь сыт одними моими рассказами, не находишь?       Несмотря на то, что шантажировал Сайфера Мейсон, а не наоборот, последний все равно ощущал себя в более уязвимом положении.       — Я пожалею, если не соглашусь, — застенчиво ответил юноша.       На крыльце запасного выхода, где уже стояла коробка с колбами, оставленная знакомым Билла, они пожали руки в знак их своеобразного знакомства. Сайфер предложил встретиться на том же месте завтра вечером и заверил Мейсона в том, что тот имеет право доложить о взломе с кражей любому, кого посчитает нужным, в случае неявки Билла к указанному времени. Мейсона это обнадеживало. Ему не терпелось увидеть лабораторию, которую нарисовал ему в своих рассказах новоиспеченный коллега.       За прошедшие три недели с лишним это было первое письмо Мейсона домой, к Мейбл. Она писала ему уже два раза, но он каждый раз забывал ответить. Видимо, не зря, ведь после случившегося юноше в кои-то веки было о чем рассказать, что компенсировало бы оба ее письма разом. Он умолчал об обстоятельствах, при которых они с Биллом познакомились, однако красочно расписал и его самого, и то, над чем им предстоит работать вместе. Закончив с письмом, Мейсон потушил настольную лампу и, будучи уже в постели, долго не мог заснуть, переваривая весь сумбур этого дня.