Национальный гимн

      Весна 1924 года в Нью-Йорке стояла теплая. Теплая настолько, что старший брат Тириона, Джейме, обильно потел, собственноручно засовывая чемоданы в свой красный Mercedes 24/100/140 PS, который только совсем недавно появился на рынке. Ворот его рубашки был расстегнут, а рукава засучены до локтей, и все равно Тирион не мог отвести взгляда от мышц его спины и рук, играющих под влажной тканью. У него самого все равно бы так никогда не получилось. — Так какие у вас планы? — спросил он, закуривая сигарету. В следующем году будет не только его 25-летний юбилей, но и десять лет, как он удобряет свои легкие копотью. — Я имею в виду... Вдруг я к вам присоединюсь? Джейме отвечал ему, не вытаскивая головы из салона. — Флоренция, Гарда, Комо, Милан, может быть... Потом на Ривьеру — и там останемся. — Комо, Милан... Минутку. А на сколько ты их увозишь? — На все лето, — ответил брат, и Тирион уже почувствовал в его тоне ноты раздражения. — Доктор сказал, что детям будет полезно пожить у моря. Тирион покачал головой. — Неприлично женщине путешествовать одной. — Она не одна, — рыкнул Джейме, и Тирион увидел, как у того напряглась спина — подтяжки вот-вот грозили лопнуть. — Без мужчины, я хотел сказать. — Она с мужчиной. — Я имел в виду без мужа.       Джейме, наконец, вылез из салона и шумно выдохнул; у него на лице ходили желваки, а на лбу было несколько бисеринок пота. — Завалы Роберта на работе — не повод лишать племянников лета на пляже, не так ли? — спросил он, недобро улыбаясь.       Тирион пожал плечами и отстал с расспросами. Когда дело касалось их сестры, с Джейме становилось очень сложно разговаривать. И так было всегда.       Он родился на заре нового столетия — двумя годами позже сестры и брата. Тирион любил повторять, что эти греческие боги — прекрасные снаружи, и, как выяснилось позже, сгнившие внутри — были настолько жадные, что забрали все здоровье матери себе. А ему, младшему брату, досталась буквально половина от необходимого.       Но все бы ничего, если бы мама не умерла. Да, особенный ребенок в семье — это всегда грустно, но когда за его появлением следуют похороны... Отец остался один с тремя детьми на руках: воспитывать их у него не было ни времени, ни желания. Спихнутые на нянь, выписанных из Европы и владеющих французским, дети росли, как сорняки в прекрасном саду, полном соблазнов, богатства и роскоши. Весь вклад отца в их жизнь состоял из полного материального обеспечения и назидательных историй о величии семьи, которые сопровождали каждый завтрак с его, Тириона, двенадцати лет. Предназначались они, конечно, старшему брату, красивому и не ущербному, но он все равно слушал. Никогда не знаешь, что пригодится в жизни.       С братом Джейме отношения у него были хорошие: в детстве тот не жадничал ему игрушки и с удовольствием помогал раскрашивать животных в раскрасках. Небольшая разница в возрасте позволяла им найти какие-то точки соприкосновения — но с сестрой такая стратегия не работала.       Серсея возненавидела его с того самого дня, как в ее детском мозгу замкнулась логическая цепочка: смерть мамы — появление брата. Она обвиняла его в этом спустя пять, десять, пятнадцать, двадцать лет жизни — и ненависть ее была так же крепка, как вера в Бога у любого американца. Со временем Тирион привык и даже научился получать удовлетворение от ее перекошенного от злобы лица — но прекрасного даже в такие минуты.       Сестра была красива, это он уяснил рано. С тех пор, как Серсее исполнилось четырнадцать, на пороге их резиденции в Хэмптоне каждое утро можно было собирать урожай из букетов. К каждому прилагалась записка о том, что такой-то такой-то, сын того-то, был бы до безумия счастлив, если бы его сестра согласилась сходить с ним на свидание. Все эти любовные послания были написаны, как под копирку, и Серсея топила ими камин в те редкие дни, когда его разжигали.       Ходить на свидания ей это не мешало.       Через пару лет на день рождения отец подарил им одинаковые автомобили: Серсее белый, а Джейме — красный. Позже именно эта разница в цвете помогла Тириону раскрыть секрет, после которого он уже не мог смотреть на брата прежними глазами.       В 1915 году Джейме уехал в университет. Отец настаивал на Оксфорде, который сам когда-то закончил, но брат наотрез отказался — и выбрал всего-навсего Йель. Серсея осталась дома — и будни Тириона превратились бы в кромешный ад, если бы не книги, которые он заглатывал без разбора.       Относительная близость Нью-Хейвена к дому позволяла брату приезжать на выходные и участвовать в делах семьи. Летом же они с сестрой только и делали, что разъезжали по гостям и вечеринкам. Тем летним днем 1916-го они уехали, каждый в свою сторону: Джейме — в Нью-Йорк, Серсея — в гости к какой-то знакомой на Лонг-Айленде.       Было около полуночи, и особняк Ланнистеров на Кастерли-роуд погрузился в сон. Дом был похож на огромного циклопа с одним единственным оранжевым глазом с торца: это Тирион вознамерился закончить читать Стендаля и не гасил лампу. Оставалась всего пара страниц до конца последней главы, но тишину жаркой июльской ночи нарушил рев мотора — умышленно заглушенный, но достаточно ощутимый для не спящего.       Тирион зажал страницу пальцем и подошел к окну, но не слишком высовываясь: Джейме это, или Серсея, все едино: иметь компромат не помешает на обоих. Кто бы это ни был, это было странно: обычно они возвращались пораньше или не возвращались вообще, объявляясь уже к завтраку на утро следующего дня. В свете уличных фонарей он увидел блестящий красный капот. Тирион уже отвернулся от стекла, собираясь вернуться к чтению, как в ночи послышался звук сначала одной, а потом второй закрываемой дверцы. Он приехал не один! Вот это было даже интереснее «Пармской обители». Он прижался к стене, едва выглядывая в окно, и увидел брата, который за руку вел какую-то девушку к фонтану. Рот Тириона принял форму буквы «о», когда девушка, выйдя под свет фонаря и сняв шляпку, оказалась его сестрой. Челюсть Тириона упала на пол, когда Джейме взял ее лицо обеими руками и прижался своими губами к ее.       Они целовались долго и жарко, пока Серсея что-то не прошептала ему на ухо и они не зашли в дом. Сердце Тириона молотилось о грудную клетку в таком бешеном ритме, что о чтении и речи не могло идти. Как и о сне.       В одночасье стало понятно, почему Джейме настоял на Йеле — все, чтобы быть поближе к сестре. Стало ясным и то, почему Серсея к своим восемнадцати годам так и не завела себе постоянного ухажера — он у нее уже был. Тирион вдруг словно прозрел: стал замечать, как светлело лицо Джейме, когда она входила в комнату, и наоборот, темнело, когда к отцу приезжали партнеры с сыновьями их собственного возраста. Сходил с ума от ревности, когда Серсея за обедом из вежливости отвечала, что обязательно придет к Рейегару Таргариену на день рождения.       Когда он в первый раз отправился на воскресную службу, после того как увидел, как брат и сестра страстно целуются в саду, в его голове сидел лишь один вопрос: «Почему земля еще не разверзлась, и Ад не поглотил их?» Они сидели на церковной скамье рядом с ним, в доме Господа, слушали одну с ним проповедь, а между тем никакая кара божья не сыпалась на их головы. Тогда парень впервые задумался о том, что Бога может и не быть. Если бы Он был, Он бы такого не допустил.       А потом Америка вступила в войну.       Отец запретил его брату бросать университет, но Джейме было сложно остановить, когда он уже принял решение. Первое время они с Серсеей обменивались письмами, потом перешли на короткие телеграммы, а потом связь прервалась. Причину никто не знал.       Когда Тириону было тринадцать, отец решил, что горевал достаточно, и завел любовницу. Ее звали Лара: рыжая, немного младше отца, жадная до драгоценностей и с лицом, не обезображенным интеллектом. Очень скоро она переехала к ним в статусе сожительницы отца. Тирион от Джейме слышал, что она очень хотела родить, но отец заявил, что ему «и трех безмозглых отпрысков вполне достаточно». Тогда она запела другую песенку, под названием «Тайвин, жить в грехе не по-людски». И дураку было понятно, чего она добивается, а уж отцу — тем более. И все же он начинал сдавать позиции, все чаще обещал, что подумает над этим, а такого Серсея уже не вытерпела.       Очевидно, Лара подслушала один их тех пламенных монологов, в которых сестра умоляла отца не подпускать эту женщину настолько близко. Подслушала и решила, что Серсею нужно устранить, как деструктивный элемент, подрывающий общую миссию. План для этого был выбран беспроигрышный. — Твоей дочери уже девятнадцать лет, — как бы невзначай заметила она за обедом, пока Серсея гостила у тети Дженны. — Ты уже начал подыскивать ей мужа?       Тирион тогда был очень удивлен реакцией отца — тот, казалось, вообще забыл, что время имеет свойство нестись со страшной скоростью. Это важное задание — поиск жениха для единственной дочери — он делегировал любовнице, поставив всего несколько условий: богат, но не слишком, красив, но не слишком, амбициозен, но чтоб не прыгал выше головы. Лара нашла такого буквально за месяц, и на пару с отцом они уговорили Серсею сходить с ним хотя бы на одно свидание.       Предложение последовало уже через месяц, на Рождество, и в то же время семья потеряла связь с Джейме.       Серсея попросила времени подумать над ответом, а когда и оно истекло, согласилась, но с единственным условием: свадьба состоится, когда Джейме вернется с фронта. Отец ничего предосудительного в этой просьбе не нашел, а вот Лара, ясное дело, взъелась. Неожиданно она нашла поддержку в лице жениха, Роберта Баратеона — тот тоже не считал присутствие брата невесты на свадьбе чем-то обязательным. — Тирион ведь будет? И дело с концом, — смеялся он.       Только тогда Тирион впервые осознал, что ему было ее жалко: она продолжала посылать телеграммы на прежний адрес Джейме, но ответа все не приходило. Она, наверное, надеялась, что он вернется и спасет ее от них всех: Лары, Роберта, отца, да и от него самого. Так Серсея провоевала с зимы до июня, но силы были неравны: в конце концов, пригрозив расторжением помолвки, Роберт (и Лара с ним за компанию) добился своего. Свадьбу сыграли в июле 1918 года, громко и пышно, и сразу после нее молодожены уехали в медовый месяц — в Италию.       Если бы сестра могла знать, что Джейме вернется домой через две недели, она бы сражалась до конца.       Тем утром он вбежал в столовую в потрепанной форме, с месячной щетиной, но счастливый. — Всем привет, — воскликнул он воодушевленно, обводя глазами недоумевающие лица за столом. — А где Серсея?       Лара отошла от шока самой первой, и слегка заикаясь ответила, что Серсея уж две недели как замужем и здесь больше не живет. Тирион и сейчас помнил, что произошло с лицом брата в тот момент: оно застыло обескровленной маской, и шевелились одни только бледные, обветренные губы. — Вот как. Понятно. Я не знал.       Встречать ее они отправились все вместе; Лара даже купила букет цветов и всучила его Джейме с тем, чтобы он подарил ей лично. — Она обрадуется твоему возвращению, — сказала она без задней мысли, а Тирион увидел, как брат молча смотрит на цветы и усмехается себе под нос.       С трапа первым спускался Роберт: загорелый, плечистый, жгучий брюнет, он был старше Серсеи на семь лет и как раз должен был входить в тот пресыщенный удовольствиями возраст, когда мужчина повидал достаточно, его уже ничем не удивить, и он созрел для того, чтобы стать главой новой ячейки общества — направлять и учить эфемерное воздушное создание, носящее платья из розовой органзы. Только муж сестры старых холостяцких привычек не оставил: еще на собственной свадьбе отплясывал так, как будто не сам до этого выпил половину нелегального алкоголя. Да и она на покорную жену никак не походила; Тирион был молод, но уже выяснил, по каким законам живет этот мир: люди в нем — не меняются. — Сэр, — улыбался Роберт, вовлекая отца в противные последнему объятья. — Мадам, — заискивающе стрелял глазами он, целуя Ларе ручку.       В тот момент Тирион наблюдал совсем другое шоу, не хуже Бродвейского: сестра увидела брата, еще не сойдя на землю, и если бы это была не Серсея, девушка однозначно бы хлопнулась в обморок. Она же только крепче вцепилась в поручень, рукой в капроновой перчатке поправила нитку жемчуга на шее, вздохнула и сделала еще несколько шагов. — Роберт, — Баратеон протянул руку Джейме. — Очень рад, наконец, познакомиться. Будем братьями. — Непременно, — ответил брат, пожимая предложенную ему руку.       Лара расцеловала Серсею в обе щеки, как будто не она способствовала ее скорому исключению из обитателей дома. Джейме терпеливо дожидался своей очереди, стоя позади всех; Тирион и так видел, какие молнии метали его глаза, и как старательно Серсея отводила взгляд. Но так просто от них никто бы не отстал; все жаждали зрелища, воссоединения близнецов после долгой разлуки, чуть ли не библейского возвращения блудного сына.       Джейме такой роскоши предоставлять никому не собирался. — Очень рад тебя видеть, — произнес он ровно, протягивая ей букет белых пионов. Они сливались с ее платьем и белой кожей: в отличие от Роберта, ее загар нельзя было назвать хотя бы золотистым. — Давно ты вернулся? — спросила она, пряча лицо в цветах. — Три недели назад. — Да поцелуй же его! — не выдержала Лара, чье драматическое сердце мечтало о хорошей концовке истории, которую она, по своему глубокому убеждению, сама и написала. Отец уже стоял чуть поодаль и командовал носильщиками, которые таскали чемоданы сестры к машинам.       Серсея послушно привстала на своих небольших каблуках и поцеловала Джейме в щеку. Он даже не дернулся, только сжал губы, когда она отстранилась.       Серсея переехала в Нью-Йорк: Роберт активно участвовал в жизни города и не хотел тратить по часу на дорогу ежедневно, поэтому даже не рассматривал варианты покупки недвижимости в пригороде. Джейме в университет не вернулся: отец терпел полгода, ссылаясь на возможный стресс и адаптацию к старому укладу, а потом поставил вопрос ребром: чем же тот собирается заниматься в жизни? Дело было, конечно, не в деньгах: любой из трех детей Тайвина Ланнистера мог не работать и дня в своей жизни. Но для этого тоже нужно было кое-что делать. Идти по стопам отца Джейме отказался; он, по мнению Тириона, вообще больше не хотел ассоциировать себя с этой семьей. В один из таких тяжелых для старшего брата разговоров он вмешался, протянув ему руку помощи, за которую Джейме ухватился, как утопающий за соломинку.       Антиалкогольное движение набирало обороты, и Тирион быстро сообразил, как на этом можно заработать — а уж в таком штате, как Нью-Йорк, сам Бог велел заняться подобными делами. Дома часто бывали друзья отца, занимающиеся самые высокие должности в городе; проконсультировавшись с некоторыми из них и набрав команду из старых школьных друзей, младший Ланнистер принялся за дело, и скоро в маленьких подпольных барах Нью-Йорка из под прилавка продавали его выпивку, которую они с друзьями разливали в подвале дома Ланнистеров в Хэмптоне. Дела пошли так хорошо, что скоро Тирион мог позволить себе съехать от отца — что сразу же и сделал. Именно в эту авантюру он собирался втянуть старшего брата. — Мы с братом недавно пришли к выводу, что он может помочь мне с делом, о котором ты и слышать ничего не хочешь, — сказал он после ужина, когда отец собрал их в своем кабинете. Ни к каким выводам они тогда не приходили, но Джейме знал о его делах и немедленно кивнул. Тирион и сам удивился его прыти. — Значит, быть бутлегером — предел твоих мечтаний? Хорошо же, — сказал отец, начиная кипятиться, — Я все пытался сделать из тебя человека, мужчину, но видимо, уже не получится.       Джейме переехал к нему в его маленькую квартирку на Датч-стрит — пусть и нижний, а все равно Манхэттен. В делопроизводстве он оказался совершенно не помощник, зато вклад брата в наращивание связей был просто неоценим: у Джейме оставалось много товарищей и знакомых по Нью-Хейвену, а это был уже совершенно другой уровень. Они стали расширяться, захватывая одно бюро за другим, проникая в районы, как зараза, увлекая всех и каждого в свою пьяную истерию.       В 1919 Джейме съехал от него в свою квартиру, а Серсея родила ребенка.       Они с Джейме, Ларой и отцом присутствовали на крестинах маленького Джоффри. Крестным попросили стать самого младшего брата мужа сестры, Ренли — Тирион слышал, что отношения со средним братом у Роберта напряженные, его даже и на их свадьбе не было. Естественно, его кандидатуру на эту роль даже не рассматривали, но он был удивлен, что Серсея не предложила Джейме. Он понял, почему, только когда увидел младенца на руках у пятнадцатилетнего Ренли Баратеона.       Он испытывал много эмоций, сидя на церковной скамье в первом ряду, между отцом и братом, но в основном — приступ омерзения. Как можно было быть такой лицемеркой, чтобы крестить ребенка, рожденного не просто от измены, а... У него язык не поворачивался произнести это слово. Господь же снова не подавал никаких признаков того, что контролирует ситуацию, и, устав смотреть на священника, Тирион принялся буравить глазами брата. Новый светло-серый костюм отлично на нем сидел, хотя Джейме немного горбился, рассматривая свои кисти и блестящие черные ботинки.       Судя по тому, как старательно брат избегал смотреть на всех в этом помещении, остатки страха перед божественным возмездием в его душе еще имели место быть. Ему стало намного легче, когда они вышли из церкви и вдохнули пыльный воздух, доходивший к ним с Парк-Роу. — В «Плазу»? Отметим, — спросил у присутствующих Роберт, передавая малыша на руки няне.       Никто не возражал.       В тот вечер они с братом поставили много алкоголя, ведь на крестинах помимо ближайших родственников (и Лары) были и друзья Роберта, очень уважавшие виски, и восемнадцатая поправка всем была нипочем. Джейме не пил, хотел, видимо, сохранить ясную голову — но улыбался и веселился, как и все. Подвыпивший Роберт угрожал ему, что они крепко рассорятся, если Джейме не выпьет за здоровье его сына, но вмешалась Серсея и попросила оставить брата в покое.       Сам виновник вакханалии уже давно был дома с няней.       Отец и Лара уехали рано, и вот тогда началась настоящая вечеринка. Женщинам принесли еще шампанского и льда, а мужчины наконец-то сняли пиджаки и чувствовали себя еще свободнее. Чем дело кончилось, Тирион не помнил: последним его воспоминанием был Джейме, требующий у кельнера телефон и повторявший, что сейчас вызовет ему такси.       Когда у Серсеи три года спустя родилась дочка, праздновали еще громче: Роберта просто распирало от гордости, когда друзья хлопали его по плечу и в шутку называли «ювелиром». Девочка была крошечная и беленькая, как птенчик, со светлыми кудряшками и светлыми глазами; когда ее одевали в белое, она походила на облачко. — Я просто не хочу, чтобы она это видела, — голос Джейме вырвал его из воспоминаний. — И раз уж так вышло, что и их нужно увезти, я это сделаю.       Нет, неправда. Он увез бы Серсею одну, если бы мог, но ему пришлось пойти на уступки и подписаться и на племянников тоже. Но Джейме уже пять лет играл роль заботливого дяди, и Тирион ему не мешал.       Лара все-таки добилась своего. Их с отцом свадьба была назначена на последний день июня, и брат меньше всего хотел присутствовать там самому или позволить быть там Серсее, особенно после всего, что он узнал. Поездка по Европе была отличным предлогом пропустить не только событие, но и волну рассказов о ней, которая как раз стихнет к их возвращению в конце августа. Скорее всего, план у Джейме был именно такой. — Значит, бросаете меня, — демонстративно надул губы Тирион. Джейме это рассмешило.       Из дома вышла няня, неся на руках двухлетнее чудо в светло-зеленом платьице и чепчике в тон, который очень напоминал дамские шляпы-колокольчики. После нее вышла Серсея, одной рукой придерживая за плечо пятилетнего сына, а другой держа свою крошечную сумочку с кожаным ремешком. Она презрительно сморщила нос, когда увидела Тириона, и он отошел от машины, чтобы дать ей понять, что с ними он уж точно не едет. Джейме сел за руль, Серсея — на переднее сиденье рядом с ним, а няня с детьми разместилась сзади, вместе с оставшимися чемоданами. Тирион подошел к окну со стороны водителя. — Я пришлю тебе телеграмму, когда мы доберемся до Ривьеры, — улыбнулся Джейме, вдавливая педаль газа. Тирион усмехнулся и проводил машину взглядом и заковылял в направлении своей квартиры — день был отличный, можно было и прогуляться.