Национальный гимн

      По Италии они пронеслись за какие-то несчастные две недели: с каждой новой остановкой у сестры портилось настроение, а когда настроения не было у нее, его не было ни у кого. В Милане они всего пробыли два дня и две ночи и уехали первым же поездом. Джейме догадывался, что Серсея разлюбила эту страну после медового месяца, но вопросов лишних не задавал — не хотел и без того усугублять ситуацию. Их ждала Французская Ривьера — до того, как Роберт узнал, что увязнет в работе на все лето, он снял виллу на побережье, недалеко от Ниццы. Поездку уже почти отменили, пока Джейме не вызвался сопровождать сестру и племянников в их первом совместном отдыхе: после медового месяца Серсея не выезжала из Америки.       Делами в последнее время из них двоих занимался только Тирион, и то едва ли: отлаженный механизм работал сам по себе практически автономно, лишь изредка требуя участия младшего брата для того, чтобы завертеться еще быстрее, принося все больше денег. Джейме получал процент — достаточный для того, чтобы платить за свою квартиру, обслуживать машину, никогда не приходить к сестре с пустыми руками и всегда одеваться в соответствии с последними требованиями моды. Большой процент, в общем-то говоря.       К тому моменту, как они добрались до виллы, Джейме хотел только принять ванну, поесть и заснуть, желательно в одиночестве: Джоффри всю дорогу хныкал и канючил, что его тошнит, и хотя водитель машины, в которой он с мальчиком ехал, старался вести так, чтобы ребенка не укачало, нытье не прекращалось. Скорее всего, он это делал просто из принципа — если начал, надо довести до конца — у Серсеи установки были похожие.       Она оказалась умнее, поэтому ехала в другой машине с Мирцеллой и няней детей, Пэмми — микроклимат в их автомобиле был однозначно более теплый.       Это была уже третья няня, но пока она продержалась дольше двух своих предшественниц; Серсее нужен был кто-то, кто будет хорошо справляться с детьми, но не будет учить ее саму, как их воспитывать — а учитывая взаимосвязь этих пожеланий с опытом, они становились практически взаимоисключающими. Первая годилась Серсее в матери и любила давать наставления, а в советах и напутствиях Серсея не нуждалась; вторая была молодая и симпатичная, и в перерывах между укачиваниями Джоффри умудрялась успевать строить глазки Роберту. Третья, то есть Пэмми, состояла у Баратеонов уже три года: она была на год старше Серсеи, из обанкротившейся, но известной семьи, не слишком симпатичная и отлично ладила с детьми. Звезды сошлись, золотая середина была достигнута: у этой девушки не было ни единого пункта, в котором она могла бы ощущать себя лучше сестры, а работу свою она выполняла хорошо. У детей появилась постоянная няня, а у Серсеи — новый образец для отработки манипуляционных тактик.       Вилла просто утопала в зелени: к ней, как оказалось, прилагался небольшой садик и домик, в котором жила прислуга. Обо всем договаривался Роберт, и хозяина на вилле уже не было, только садовник, горничные, два повара и женщина, что-то вроде управляющей, полная и добродушная: по ее белым рукам и ногам Джейме понял, что все рассказы о местных являются правдой — они и впрямь не видят моря. — Monsieur, parlez-vous français?* — спросила она, когда они вышли из машины. Какие-то два не очень молодых, но опрятно одетых мужчины принялись перетаскивать чемоданы, и Джейме мысленно выдохнул. — Oui, mais mieux en anglais, — после войны ему не очень хотелось разговаривать на каком либо языке, кроме родного. — Как скажете, мистер Баратеон. Легко ли добрались? Ах, — к ним подошла Пэмми с Мирцеллой на руках. — Ну что за чудо!       Джейме был сконфужен. И зол. Не таким должно быть первое производимое им впечатление... А если оно такое, то все намного хуже, чем ему казалось. Он уже открыл рот, чтобы исправить недопонимание, но Серсея его опередила: затараторила на такой скорости, что даже его беглого владения языком было недостаточно, чтобы уловить все. Женщина смотрела на него открыв рот и выпучив глаза, и, как заведенная, продолжала кивать сестре. — Сэр, простите мне мою ошибку. Я не хотела Вас обидеть. — Вы меня вовсе не обидели, — отмахнулся Джейме, рассматривая огромные открытые окна и балконы, уже воображая, как они будут ужинать на них поздними вечерами и восхищаться огнями Ниццы. А потом заниматься любовью, до самого утра, пока Серсея не спровадит его в его комнату.       Эти пять недель были похожи на какой-то бесконечный, райский, постоянно повторяющийся день: с утра, после завтрака, пока пекло еще не было адским, они ходили на пляж; он принадлежал одному отелю по соседству, но им любезно разрешили бывать на нем — ну еще бы им не разрешили. Он устанавливал зонтики, раскладывал покрывала и шел плавать, обычно — один; Пэмми всегда плескалась с детьми у самого берега, а Серсея вообще почти в воду не заходила, предпочитая жариться на солнце. Пару десятков раз с ним пытались познакомиться какие-то семейные мужчины из отеля, все спрашивали, откуда они, не желает ли он с супругой прийти к ним на ужин. Они тоже были американцы, только со среднего запада, и когда чувствовали своих, непременно к ним тянулись. Он и сам немного тосковал по мужской компании — но всегда вежливо отказывался от приглашений, добавляя, что они с сестрой просто вывезли ее детей на лето, и что человек она замкнутый и новым людям не доверяет. Они должны были держаться обособленно, никого не подпускать ни к себе, ни в свой дом; вскоре всем на пляже стало ясно, что случай этот совершенно безнадежный, и их оставили в покое.       Днем он решительно не знал, чем занять себя, поэтому часто уходил в небольшую библиотеку, которая была на первом этаже, и бездумно листал хозяйские книги и старые журналы — все, что угодно, чтобы скоротать время до ужина. Ужинали они вдвоем, в столовой, двери которой выходили на террасу, где ели дети и Пэмми — поэтому забывать об осторожности он не мог ни на один миг.       Он арендовал машину, красную, конечно же. Серсея злилась на него за это. Слишком привлекает внимание, — повторяла она, но он ничего не мог с собой поделать; автомобили красного цвета сводили его с ума. Не так, конечно, как Серсея, но все же.       После ужина они катались по окрестностям, только вдвоем. Встречный ветер играл с ее чуть отросшими волосами; когда они вернутся домой, она снова подстрижет их, самым первым делом. А Джейме нравились длинные волосы — не только сами по себе, но еще и потому что навеивали воспоминания, о которых давно уже нужно было забыть.       Он обещал ей, что с ним ничего не случится. Я заговоренный, — шутил он, зная, что если по какой-то причине пули и просвистят мимо него, то только потому, что они должны умереть вместе. Так они друг другу пообещали еще в двенадцать лет — маленькие дети, полные решимости сразиться с самой смертью. На фронте он не получил ни одной раны. Самое тяжелое увечье ему нанесли в первый день, когда он вернулся домой.       Джейме не стал писать о том, что возвращается — хотел сделать родным сюрприз. Представлял Тириона, как он ругается, увидев его; в ноябре ему должно было исполниться восемнадцать, и отец наверняка уже начал закрывать глаза на его делишки. Представлял сдержанные объятия Серсеи перед отцом и Ларой, и их первую совместную ночь после разлуки.       Реальность превзошла все возможные ожидания. Помимо прочего, у него никак не могло уложиться в голове, как можно было отпустить единственную дочь в страну, в которой еще велись военные действия. Да, не на территории всего государства, но все же; отец должен был беречь ее, охранять ее, а вместо этого избавился от нее, как ребята с Уолл-стрит избавляются от всякого рода жизни вне своих акций и бирж — то есть охотно.       После того, как они встретили ее на причале, он молчал почти весь день. На семейный ужин они поехали в Хэмптон, и только там он смог украсть несколько минут с ней наедине.       Они долго молчали, потому что каждый не знал, что сказать: первая волна ярости, которая поднялась в нем после известия о ее свадьбе, улеглась, как только младший брат рассказал обо всем, что происходило в его отсутствие. Винить он ее уже не мог, как и не мог перестать жалеть себя. — Меня так легко забыть? — спросил он, смотря на свои руки, боясь заглянуть к ней в глаза и прочитать в них ответ.       Сестра тоже молчала, рассматривая аляпистый ковер на полу — не иначе, как Лара его сюда притащила. Потом ее кто-то позвал из столовой; она вздохнула, встала с кресла, в котором сидела, попросила ее извинить и ушла. Наверное, вопроса глупее и придумать было нельзя, но он правда хотел знать.       Тогда волосы у нее были еще длинные, подстриглась она немного позже. Он тоже перебрался в Нью-Йорк, и когда понял, что не протянет в этой неопределенности ни недели больше, написал ей короткое письмо, в котором просил встретиться и поговорить. Передать его ей лично у него не хватило духу, поэтому он просто бросил его в их почтовый ящик — ее новый адрес он знал наизусть.       На следующий день ему пришел ответ, в котором были только дата, время и небольшая приписка. Роберта не будет дома. У него застучало сердце, когда он подумал, что она была неподалеку и сама положила это письмо — но скорее всего, просто попросила слугу.       В назначенный день он пришел к ней домой; шел пешком, потому что не чувствовал, что способен вести машину. Она и правда была одна, ни души, даже никаких звуков из кухни или коридоров. Разговора не состоялось; она набросилась на него практически на входе, и он сам уже не мог вспомнить, как они оказались в ее спальне. Она — на чистых, выглаженных простынях, он — на ней, отчаянно пытаясь исправить те ошибки, которые они оба успели натворить.       Не стоило ему уезжать.       Когда через несколько недель она сообщила ему, что беременна, он испытал страх — всепоглощающий, ни с чем не сравнимый страх. Не за себя, конечно, за нее. Серсея, казалось, ничего не боялась; как только она донесла эти новости, ее лицо сделалось холодным: улыбка и светящиеся глаза никак не подходили к тому, что она собиралась сказать. У нее был план, жестокий и хладнокровный — выдать этого ребенка за ребенка от мужа.       Она была права, конечно. На тот момент было неизвестно, сколько бы продлился сухой закон — возможно, знай он тогда, что все затянется, и его доход будет постоянным и стабильным, Джейме бы настаивал на признании новорожденного сына своим.       Но он этого не сделал, ни с мальчиком, ни с девочкой. А какой был смысл? Серсея права, так было безопаснее. Ну и что, что они не носили его их фамилию — зато Мирцелла была похожа на Серсею как две капли воды, и он сам видел какие-то свои черты в Джоффри. Виделся он с ними нечасто, может быть, раз или два в месяц... Серсея говорила, что они должны быть осторожными, а с появлением детей в их огромной квартире в верхнем Ист-Сайде стало еще больше народу.       Сейчас все утратило важность. В этой стране по вечерам и ночью она была только с ним, только для него. — Не хочешь в Париж? — спросил Джейме, когда им принесли заказ. На ужин они решили съездить в город, и предупредили, что вернутся поздно. Сейчас они сидели в ресторане с видом на небольшую бухту, и ждали, когда официант, наливающий Серсее шампанское, наконец отойдет. — Зачем? — машинально спросила Серсея. — Ради смены обстановки. Ты и я. Дней на пять. Она поднесла вилку ко рту с почти не изменившимся выражением лица. — Я не могу оставить Джоффри и Мирцеллу. — Я уверен, что Пэмми с ними справится. Соглашайся.       По взгляду, который она бросила на него поверх бокала, было понятно, что подтекст ей крепко не понравился; он смел намекать, что кто-то посторонний управляется с ее детьми настолько хорошо, что они могут не заметить ее отсутствия. Она так смешно хмурилась, что он невольно рассмеялся. — На два дня, — вынесла вердикт Серсея, откладывая вилку. — И мы вернемся.       Через пару дней, рано утром, они сели на поезд до Парижа. Практически опоздали из-за того, что Мирцелла проснулась и ни за что не хотела отпускать мать, а уж на два дня — тем более. — Солнышко, золотко мое, — успокаивала она безутешную девочку, опустившись на колени, чтобы быть с ней одного роста. — Мамочке нужно уехать по делам, но это ненадолго. Мамочка очень тебя любит и обязательно привезет тебе что-нибудь. Честное слово.       Он чувствовал какое-то необъяснимое удовольствие, когда видел, как между детьми и им самим она выбирает его — но понимал также, что скорее всего она ощущает себя просто отвратительной матерью, бросающей детей ради пары вечеров с братом-любовником, и пытающейся откупиться от них игрушками. — Ненавижу тебя, — подтвердила она его мысли, когда они садились в поезд, а он только самодовольно усмехнулся. Я тоже люблю тебя, дорогая сестра.       Париж встретил их уже немного опьяненным; так им казалось после бутылки божоле, которую они выпили в пути, заедая сыром. Остановились они в Meurice; пришлось, разумеется, просить два номера: двухместный для Серсеи и одноместный для себя. Джейме оставил ее принимать ванну и готовиться к вечеру. Его окна выходили на улицу Альже, а ее — на сад Тюильри; не было никаких сомнений, что она провозится, любуясь видом, и они опоздают на ужин. Он забронировал столик в ресторане при отеле на первом этаже, ему погладили новый костюм, который он берег для какого-то необыкновенного случая — видимо, именно для этого. Ближе к ужину он запоздало подумал о том, что можно было уехать в другой район, где они бы чувствовали себя свободнее, но менять уже ничего не стал.       Джейме ждал ее у дверей ресторана. Он готовил себя к тому, что все равно потеряет дар речи, но... Она наконец-то немного загорела, поэтому платье цвета шампанского уже не делало ее статуей из слоновой кости. У платья были короткие, только прикрывающие плечи, полупрозрачные кружевные рукава, а на правой руке — несколько жемчужных браслетов, перекликающихся с застежками на туфлях. — Мы уже можем зайти, — заговорщически сообщила она ему, словно поверяя какую-то тайну, и по блеску глаз он понял, что она еще не совсем протрезвела. Улыбаясь, она обнажала зубы, два идеально белых ряда жемчугов, как на ее руке. — Можем, — согласился он, беря ее под руку.       Ему казалось, что каждый человек пялится на них; про себя Джейме несколько раз медленно проговорил, что людям нет до них никакого дела, и что это игры его разбушевавшегося воображения, которое сбито с толку тем, что они вот так открыто сидят в самом центре города всех влюбленных. Это было сильнее всех их скрытых ночей на Ривьере, потому что это было по-настоящему.       Джейме позволил себе расслабиться и даже посмеялся над официантом, который пытался разглядеть на его руке обручальное кольцо. — Вам повезло, что это моя сестра, — сказал он молодому человеку немногим младше его самого, стараясь говорить без акцента, — если бы это была моя любовница, мне пришлось бы, вероятно, грубейшим образом велеть Вам не таращиться на мои руки. — Он пьян, простите его, — неискренне улыбнулась Серсея уходящему французу, и как только он скрылся за ее спиной, состроила брату многообещающую мину о неминуемом возмездии. — Если ты не можешь держать себя в руках, мы сейчас же разойдемся по номерам.       Он усмехнулся и поправил волосы, а потом потянулся к своему бокалу.       У нее в номере пахло туалетной водой и гортензиями, которые стояли на всех горизонтальных поверхностях. Балкон был приоткрыт, и ветер едва заметно шевелил длинными белыми занавесками из тюля. Он подошел к балкону и вдохнул воздух наступающей ночи, стараясь навсегда запомнить его, чтобы воспоминания об этом дне стали еще живее. Гортензии, туалетная вода, тюль... — Я хочу тебя, — прошептала она совсем рядом, обнимая его со спины поверх плеч. Он осторожно повернулся, заставляя ее расцепить руки, и снял пиджак, положив его на какой-то комод. Нечасто Серсея говорила о своих чувствах так открыто, и он вдруг почувствовал себя обязанным отблагодарить ее за это.       Когда сестра засыпала на его груди после, он подумал о том, что это и есть медовый месяц, которого их лишили. Что именно так все должно было случиться, что не просто так ее муж был вынужден остаться в Америке. Он не замещает его, он на своем месте, рядом с ней и их детьми.       На следующий день после завтрака они отправились на какую-то выставку, а потом Серсея занялась тем, что у нее получалось лучше всего — отправилась тратить деньги. Она купила себе новые туфли и перчатки, какую-то книжку о французских королях для Джоффри и набор фарфоровой детской посуды для Мирцеллы — хотя из-за ручной росписи он стоил раз в пять дороже любого взрослого сервиза. Роберту она приобрела новые запонки, по ее собственному мнению отличающиеся от всех тех, что у него уже были. Он сам купил Тириону репродукцию какой-то картины на выставке, потому что на стене подвала, в котором они разливали виски, образовалось некрасивое пятно, срочно требующее того, чтобы его перекрыли. Серсея не сочла это объяснение хоть сколько-нибудь удовлетворительным и заявила, что за этим рулоном он должен следить самостоятельно.       Кажется, она на секунду перепутала его с Джоффри.       После ужина они снова заперлись в ее номере, но только после того, как им принесли лед к напиткам. Джейме вовсе не собирался использовать его по назначению, напротив; он давно хотел посмотреть, как ее тело будет реагировать на холод. Зажимая губами небольшой кусочек он рисовал на животе едва видимые дорожки, прислушиваясь к тому, как тихо она стонет и как вздрагивает, когда он приближается к пупку. Он надеялся помучить ее, но только крал мгновения у себя самого — в конце концов, кусочек льда был забыт и таял на прикроватной тумбочке.       В девять утра следующим утром они уже сидели в поезде. Он упрашивал Серсею остаться еще хотя бы на день, уверял, что в городе еще есть, что посмотреть, но сестра была непреклонна, и он оставил свои попытки. Он не считал себя эгоистом — вполне себе осознавал, что ей пришлось пойти на жертвы, и был ей за это благодарен — но все же надеялся, что еще один день дети без нее уж как-нибудь проживут. Сестра почти обиделась на него за это, и он прикусил язык, давая себе обещание почаще вспоминать, что это дети и что они в ней нуждаются.       И что это и его дети тоже.       И что он тоже в ней нуждается.       Он успел заметить бежавшего к нему садовника, пока выходил из такси у ворот виллы — ну хотя бы не придется тащить все одному. Пока они с не очень молодым Жюльеном разбирались, кто что понесет, он услышал радостные детские крики и повернул голову в сторону калитки: Пэмми спустила с коленей девочку и та со всех ног побежала к сестре, которая присела на корточки, чтобы ее поймать.       Джоффри продолжал сосредоточенно водить кистью по мольберту — день был погожий. — Солнышко, — повторяла сестра, целуя порозовевшие от бега детские щечки, — мамочка ведь обещала, что скоро приедет. Ты была умницей? Вела себя хорошо? — Была само очарование, впрочем, как всегда, — улыбнулась Пэмми, подходя к ним ближе и собирая руки в замок. Серсея еще раз поцеловала дочку в щеку и перехватила ее, поудобнее усаживая на бедро. — А где Джоффри? — спросила она, не видя сына из-за пышных кустов жасмина.       Пэмми махнула рукой в сторону, в которой мальчик занимался живописью, но в ту же секунду они услышали громкий оклик. — Madame! Madame! — Альбертина, управляющая, со всех ног неслась со стороны виллы; ее огромная грудь так колыхалась, что Джейме боялся, что она ударит владелицу по лицу. — Qu’est-ce qui s’est passé?** — спросила сестра, останавливаясь на полпути и поддерживая дочку обеими руками. — Il y a un télégramme pour vous de New-York. — От кого? — Je ne peux pas savoir, madame.       Джейме машинально положил скрученную в рулон картину поверх всех вещей на и без того навьюченного садовника, и увидел, как быстро Серсея передала Мирцеллу на руки няне. Телеграмма и ее встревожила: за два месяца им не пришло ни одной, только он отправил Тириону короткое сообщение, как и обещал. — Что там? — крикнул он, когда был еще далеко, чтобы она знала, что он приближается. Полная фальши улыбка, с которой она ответила, превратила ее слова в полную антитезу. — Ничего важного, я уверена. Посмотрю потом.       Она не выходила из комнаты до самого ужина, так что у Джейме было достаточно времени накрутить себя и придумать самые худшие варианты на счет того, что мог содержать этот чертов лист бумаги. Грешным делом он даже подумал, что Ларе не терпелось стать вдовой, и второй брак отца продлился всего месяц. Около половины одиннадцатого он пришел в ее спальню и нашел ее сидящей в кресле у балкона, к нему спиной, уже в ночной рубашке. На столике рядом с ней стояла еще почти полная бутылка розового из апелласьона Белле. — Могу я, наконец, взглянуть на телеграмму? — Она там, — неопределенно махнула Серсея рукой в сторону туалетного столика, не оборачиваясь. — Можешь себе забрать, если хочешь.       Он взял телеграмму двумя руками и оперся на туалетный столик, слегка скрестив ноги. Скучаю по тебе и детям возвращайтесь скорее роберт. Джейме еще раз пробежался по строчкам, проводя ладонью по лицу. Что-то до этого он не скучал: с радостью отправил их на другую сторону Атлантики, даже не проводил. А теперь считает, что имеет право вот так выдернуть ее одной строчкой? — И что? — громко спросил он, устав от давящей тишины. — Что? — донеслось с кресла. — Ты поедешь домой? — А у меня есть выбор? — Есть. Остаться здесь, со мной и детьми. — Ты прекрасно понимаешь, что это не так, — сказала она, опираясь на подлокотники, вставая и поднимая со столика бокал. — Предлагаю отметить. Наш последний вечер. — Нет, — он отложил чертов листок, в два шага оказался около нее и забрал у нее бокал. — Я ничего не буду отмечать. Мы останемся здесь до конца августа, — Джейме пару секунд смотрел на сестру, удивляясь гневу, который неожиданно нашел новый объект. Вдруг он подхватил ее на руки и понес в сторону кровати. — Пусти меня, — злобно и предостерегающе прошептала Серсея, дергая плечами. — Я закричу. — Кричи. Я не против зрителей. Я так устал, Серсея, — признался он, бросая ее на постель и снимая пиджак. — Веришь или нет, мне уже почти все равно.       В своих мыслях он воображал их последний вечер совершенно по-другому: ужин в каком-нибудь хорошем ресторане с видом на море, уже собранные вещи, август, не по-летнему жаркий, словно он и сам еще не знает, что скоро будет вынужден уступить дорогу осени. Ее рука, нежно сжавшая ему шею, вырвала его из мечтаний, и он ощутил, как вокруг его тела обвились ее ноги. — Давай не портить друг другу вечер, — прошептала она томно, с закрытыми глазами, прижимаясь к нему всем телом. — Ты ведь не хочешь, чтобы этот день испортил впечатления о всей поездке?       Она снова была права; разумеется, этого он хотел меньше всего на свете. Все, что он хотел запомнить, это две их ночи в Париже, вечерние прогулки в автомобиле и то, как жарко она дышит ему в шею сейчас, когда он в ней. — Я люблю тебя, — не выдержал он, целуя ее скулы, подбородок, губы. — Я так тебя люблю.       Наутро она сообщила детям, что через два дня они отправляются домой; новость эту они восприняли безразлично и продолжили заниматься своими делами: поили кукол водой из нового расписного сервиза и вырывали страницы из книги, где речь шла о слишком слабых королях, потому что такие править были не достойны. Альбертина долго допытывалась, почему они уезжают так рано и что же им не понравилось, но Серсея уверила ее, что все было превосходно, просто «отец соскучился по детям, что же здесь поделаешь».       На поезде они добрались до Парижа, оттуда до Гавра, а потом сели на пароход.