Национальный гимн

      Серсея умерла 3 апреля 1925 года, произведя на свет своего второго сына. О том, что сестры больше нет Тириону сообщил отец, позвонив по телефону около половины седьмого вечера. Это был самый ужасный звонок за все время его жизни в маленьких апартаментах на Датч-стрит.       Вызванные врачи не смогли ее спасти, а скорая помощь, поднявшаяся в квартиру, могла только констатировать факт смерти — как будто без них он был менее очевиден. Внезапно овдовевшему мужу самому требовалась помощь, поэтому один из докторов напал с расспросами на Пэмми, которая заперла двух плачущих детей в самой дальней комнате с одной из горничных. Ей задавали вопросы о родственниках умершей, которым можно было бы позвонить — и надо отдать должное ее сообразительности, она дала им телефонный номер отца.       Пока Тайвин Ланнистер излагал всю известную ему информацию в своем обычном стиле — словно докладывал о падении акций, как будто был маклером — голову Тириона наводнил миллион мыслей; сначала — удовлетворение. Было в этом что-то ужасно роковое, что сестра умерла по той же причине, что и мать, в чьей смерти она обвиняла его с тех пор, как научилась говорить. Он успел даже усмотреть в этом божественную кару, наконец-то настигшую старшую сестру за все ее прегрешения, вольные и невольные. Потом он испытал жгучий стыд. Кто он такой, чтобы судить, что она была достойна смерти? Нашлось и время благословить Господа за то, что первому позвонили именно отцу, а не… — Ребенок здоров.       Он пока не мог осознать, что этот мальчик увидит мать только на старых фотокарточках. Как и племянница; вряд ли трехлетний ребенок способен запомнить что-то, кроме расплывчатых образов. Джоффри, наверное, придется хуже всех; как самый старший, он понимал если не все, то многое. Каким бы человеком ни была сестра, ее дети ее любили, этого никак нельзя было отрицать. — Позвони своему брату. Я уже выезжаю в Нью-Йорк.       Чертов трус. Значит, запала отцовской нежности хватило исключительно на то, чтобы сказать ему, что он должен позвонить Джейме сам? На секунду ему подумалось, что это не просто так, что отец и сам что-то видел, слышал или догадывался. Но такие мысли улетучились, едва зародившись; отцом, как и всегда, двигал прагматический расчет. — Не приезжайте к ним. Там сейчас и без вас тошно, — полураздраженно выплюнул отец, вешая трубку.       Еще раз двадцать обозвав родителя трусом, Тирион медленно набрал номер телефона брата. Никто не ответил ни в первый раз, ни во второй, ни в третий. Солнце начинало медленно садиться, а Тирион ощутил липкий пот на своих руках, пока не догадался позвонить в бар; где еще мог быть Джейме в пятницу вечером?       Брат поднял трубку практически мгновенно. — Слушаю Вас, — мягко прошелестел его голос сквозь помехи телефонной линии. — Джейме, это я. — Рад тебя слышать, — потеплел голос брата. — Ты придешь сегодня? Без тебя не начинать?       Тирион пальцами сгреб кожу на переносице. Начинать, наверное, следовало с относительно хороших новостей. Хотя, никакие хорошие новости не спасут гонца, приносящего дурные. — Серсея родила. Сына. Мальчик здоров, — он вдруг сам для себя осознал, что думает о нем, как о маленьком Джоффри. Он еще не видел этого ребенка, но что-то ему подсказывало, что отец у него тот же, что и у первых двух. — А Серсея? С ней все хорошо? — после недолгого молчания спросил Джейме, и Тирион не удержался от выдоха — что-то сильно сжало в груди. Джейме всегда интересовало только одно, и до остального ему не было дела. Тирион поднял глаза и посмотрел на потолок. На нем было несколько оранжевых полос от закатного солнца. Интересно, умирая, она видела то же самое? — Тебя не слышно, Тирион. С Серсеей все в порядке? — Она умерла.       То, к чему он так усердно пытался подобрать выражения, в итоге облеклось в два коротких слова, которые должны были убить его брата почище любой гангстерской пули. Из-за молчания треск в трубке только усиливался, и за ним Тирион не мог расслышать даже его дыхания. Наконец, тишину нарушил Джейме, заговорив каким-то абсолютно не своим, механическим голосом. — Я сейчас же выезжаю. — Не надо, — устало проговорил Тирион, проводя рукой по лицу. — Отец запретил. Он со всем разберется, ты ведь знаешь нашего отца…       Джейме промолчал, и на другом конце провода Тирион услышал звук выдвигаемых ящиков стола. — Наверное, ты прав. Я уже ничего не смогу сделать, — сказал брат и повесил трубку. — Джейме! — заорал Тирион в телефон, ощутив, как по горлу поднимается какая-то непонятно откуда взявшаяся тревога. — Не смей вешать трубку, ублюдок! Я… Джейме!       Повторный набор не увенчался успехом, и, схватив пальто, Тирион побежал вниз по лестнице, надеясь, что сумеет быстро поймать машину. Такси ехало невыносимо долго, словно выбирая самые окольные пути, и в конце концов Тирион не выдержал: бросил несколько бумажек на сиденье и выскочил на воздух. Оставался один квартал.       Когда он ворвался в бар, его встретил Под, и глаза парня еще никогда не были такими вытаращенными, как сейчас — даже когда они заказали ему первый стриптиз на день рождения. — Мы звонили Вам на квартиру, сэр, но…       Он зашел в их общий с братом кабинет, и ему почудилось, что где-то он это уже видел. Красно-коричневые подтеки виднелись на кирпичной стене, на шкафу с бумагами, на полу и на белой рубашке. Рядом с телом на корточках сидел Бронн, который обернулся, когда Тирион закрыл за собой дверь. — Мозги себе вышиб. Ну разве не идиот?       Брат лежал на полу с зажатым в правой руке револьвером; до этого Тирион даже не знал, что у него есть оружие, как и то, что он хранит его здесь. Лицо у него было спокойное и даже какое-то расслабленное, и в первую секунду Тириона одолела злость на то, что из всех способов сообщить о смерти сестры он выбрал именно телефон. Это были последствия его малодушия. — Если вот такие пускают себе пулю в лоб, то что остается нам? — невесело усмехнулся Бронн.       Тирион молчал, продолжая смотреть на голову, на которой уже начала запекаться кровь, на золотые волосы в бордоватой лужице, на сильное тело, сердце в котором еще недавно билось, гоняя по венам тягучую красную жидкость. — Что должно было случиться, чтобы такой, как твой брат, застрелился?       Он застрелился. Его брат застрелился. Идиот, — произнес Тирион мысленно, сам не зная, в чей адрес — Джейме, Бронна или свой. Нужно было приехать сюда самому. От Джейме всегда можно было всего ожидать.       Он позвонил отцу где-то через час, когда уже уехала полиция. Слова уже никак не подбирались: ему было все равно, если эта новость окончательно сразит отца, и тот уже не оправится. Тайвин Ланнистер вынес все с обычным присущим ему хладнокровием — но даже по телефону Тирион смог уловить разницу в его ответах, и ему вдруг стало обидно за сестру, да так, что свело лицо. Он сам не ожидал от себя такого. Хотя, может быть, лицо свело от того, что Джон налил ему неразбавленной водки.       Похороны Серсеи целиком и полностью взял на себя отец; он же и решил, что ее похоронят на семейном участке рядом с матерью, на котором он также припас место и для себя. Младших детей оставили дома с няней, а вот Джоффри просидел между Робертом и Ларой всю службу. Тирион привык считать его капризным, изнеженным, избалованным ребенком, но даже ему было больно смотреть, как дрожали детские губы каждый раз, когда глаза вновь находили открытый гроб. Темный твидовый костюмчик, в который его облачили, делал его еще более бледным, почти прозрачным, как слезы, которые стояли в уголках мальчишечьих глаз — внешне он гораздо сильнее был похож на Джейме, но если взял что-то от матери, то это ее ярчайшие изумрудные глаза.       С Джейме все оказалось куда сложнее. Несмотря на обещанное вознаграждение, все священники, к которым обратился Тирион, отказались осуществлять отпевание по самоубийце. Человек, сам отнявший у себя жизнь, не имел права быть похороненным рядом с близкими — только на окраине кладбища, подальше от тех, кому дорога на небеса выстлана молитвами. Тирион пообещал отцу, что если это произойдет, он лично откопает тело брата и перезахоронит его; тот убил его взглядом, и все же нашел нуждающегося служителя церкви, готового провести маленькую службу на свой страх и риск.       Джейме похоронили рядом с Серсеей, и Тирион, смотря на идентичные таблички, вдруг почувствовал, что так и должно было быть. Сложно было сказать, куда они отправились, но теперь они были вместе, и там им было явно лучше, чем на земле, где бы это «там» ни находилось.       Тирион был бесконечно удивлен тем, как скоро разрешился «детский вопрос». Роберт согласился со всеми приведенными доводами, и было решено, что пять дней в неделю дети будут проживать у дедушки, а на выходных видеться с отцом. Это повергло в приятный шок Тириона, и в неприятный — Лару; она любила возиться с детьми, но только пока имелась возможность всегда сдать их обратно. — Это мои внуки, — просто сказал ей отец во время одного из разговоров, свидетелем которого стал Тирион. — Единственное напоминание о моих дочери и сыне, — после этих слов Тирион обильно пропотел и старался не поднимать глаз от начинающей зеленеть травы. Но Тайвин Ланнистер имел в виду другое. Три белокурых ангелочка были воспоминанием о сестре, а Серсея никогда не рассматривалась отдельно от Джейме. Многих близнецов раздражает, когда их считают единым целым, одним существом, но его брат и сестра никогда не придавали этому значения. — Возможно, это единственные внуки, которые у меня будут. И они будут жить здесь. Если это каким-то образом не совпадает с той жизнью, которую ты видела для себя, я охотно дам тебе развод.       Естественно, развод Ларе был не нужен. К счастью, она еще сама не знала, с каким усердием будет пытаться заменить племянникам их мать.       Уже позже он узнал, что Серсея успела узнать, что у нее родился сын. Ей даже дали его подержать, после чего она улыбнулась и сказала, что он очень красивый, и что она бы хотела, чтобы его звали Томмен. Потом она закрыла глаза, и только тогда врач поднял тревогу. Так она и умерла — не приходя в сознание.       Следом за тремя племянниками в Хэмптон переехала Пэмми — все были согласны, что чем больше знакомых лиц будут видеть дети, тем лучше будет для них самих. Первые полгода по ночам Мирцелла плакала и звала маму — но, кажется, скоро поняла, что это бесполезно, и перестала.       Теперь ей было уже восемь — она сидела в гостиной на диванчике вместе с Ларой и рассматривала старые фотоснимки, пока Тирион, приехавший в гости на день рождения отца, читал газету в его кресле. За окном пухлыми хлопьями падал снег и тут же таял.       — Это мама? — спросила Мирцелла, указывая на кого-то на фотографии, и Тирион невольно навострил уши. Никто никогда не скрывал, что когда-то у них была другая жизнь — тем более, они часто бывали у отца, который работал в Нью-Йорке. — Да, солнышко, мама, — нежно проговорила Лара, гладя ее по золотым, чуть волнистым волосам. Тирион не выдержал и подошел к ним; в руках у девочки была старая фотография, на которой Серсея сидела в саду на каком-то пледе, а на руках у нее была крошка-Мирцелла. Кулачки девочки покоились на подставленных ладошках сестры, и они обе улыбались: племянница — почти фотографу, а Серсея — ей в макушку. — Я вырасту такой же красивой, как она? — спросила Мирцелла, отрывая взгляд от фото. — Конечно, вырастешь, — проговорила женщина, не без оснований улыбаясь. — Мечтать нужно не о том, чтобы быть красивой, а о том, чтобы быть мудрой, — назидательно проговорил отец, заходя в комнату. Он сел на освободившееся кресло и закинул ногу на ногу. Возраст упорно не желал сказываться на его природной грации. — Твоя мать была самой красивой женщиной этого города. Много счастья ей это принесло? — Твоя дочь умерла не из-за того, что была несчастна, — укоризненно заметила Лара, но Мирцелла перебила ее и кивнула деду. — Я поняла, дедушка.       В последнее время Тирион и сам выслушивал от него нотации. Чаще всего это были лекции о том, что ему пора успокоиться, передать управление сетью баров в чьи-нибудь подконтрольные владения и завести семью и детей. Как будто это было так просто. Как будто ему этого хотелось. Все, чего хотелось Тириону за последние пять лет — это чтобы о нем забыли.       Он до сих пор завидовал им. Они пронеслись ярко и быстро, как комета, получив свою долю признания, и так же быстро сгорев. Они словно заранее знали, что ничего лучшего этот мир им не предложит, и ушли на самом пике, на самом взлете. Тирион усмехнулся, подумав о том, что такой Серсея, наверняка, и хотела запомниться: той самой безвременно ушедшей молодой красавицей, проходя рядом с могилой которой все будут грустно вздыхать. Она всегда любила повторять, что получает то, что хочет.       Джейме тоже повезло. Тирион как никто другой знал, что груз ответственности, довлевший над ним с самого детства, по-настоящему растаял только с его смертью. О нем вспоминали намного реже, чем о Серсее, и так он и хотел; всегда хотел пропасть, исчезнуть, чтобы до него не дотянулись ничьи длинные, загребущие руки, которые могли забрать то единственное, что представляло для него ценность.       Брат, в отличие от Серсеи, ничего не успел оставить после себя. Хозяин квартиры, в которой он проживал, снова начал ее сдавать; его автомобиль продал отец, потому что никому он был не нужен. Перед тем, как закрыться навсегда, их бар проработал еще несколько лет, а потом Тирион закрыл его — как раз вовремя, чтобы не начать нести убытки, вызванные депрессией. Денег было достаточно, он ни о чем не жалел.       Джейме оставил после себя лишь историю; историю о мужчине, который любил и никому не мог рассказать об этом. Историю о лжи, жертвенности и любви. Брату не повезло влюбиться именно в эту женщину — но, в конце концов, она любила его в ответ; можно ли тогда говорить о невезении?       Время от времени звезды выстраиваются в ряд. Когда-нибудь судьба улыбнется и ему.