Перемены - это к лучшему

Спустя два дня Джерард снова в школе. Гордо, подняв голову и расправив плечи, неся сумку на одном плече, а руку уместив на ее застёжке, он шагает по школе, сражая всех своей уверенностью. Его пушистые каштановые волосы с завивающимися концами блестят чистотой, блестят так же ярко как и глаза. Ученики просто застыли, наблюдая такого Пикассо, который ну вовсе и не Пикассо, а когда-то существовавший Джерард Уэй — красивый, скромный и очень талантливый мальчик. И они шипят, недовольные разрывом своих шаблонов, бросаются колкими фразочками и замечаниями, но тот не реагирует. Да, он невольно прислушивается к словам, ведь это вошло в привычку и избавиться от нее по щелчку невозможно. Но даже обращая внимания на их слова, он чувствует себя вполне сносно. Он чувствует себя хорошо. На нем любимая хлопковая футболка, кое-где облезшая от стирки, джинсы в маленьких точках от краски, сделанных, кстати, нарочно. На его руках нет синяков, щеки приятно розовые и хорошо выделены, будучи приподнятыми от улыбки. Джерарду не верится, что Майки смог уболтать его на это. — Джи-и, — знакомый голос растягивает его имя. Обладатель этого голоса оказывается за спиной, шагая не на химию, а навстречу другу. — Рад видеть тебя, — заверяет Фрэнк, вытаскивая из ушей замотанные изолентой наушники. — Я тоже, — с истинной радостью выдыхает он. — А почему не пришел в четверг? — Не хотел на геометрию, — он легко пожимает плечами, хихикнув на удивление старшего. Мимо них проносится школьный оркестр, сбивая всех с ног своими тубами, барабанами и гитарами в чехлах. Парнишки с черными подтяжками и бабочками торопятся протиснуться к дверям, негромко, но явно рассерженно сетуя на «тупых рокеров». — А ну-ка стой, Мачеррети, кого это ты назвал тупыми рокерами?! — на весь коридор кричит несущийся за ними Мартин, попутно давая «пять» посмеивающемуся Айеро. Художник, совершенно потерявшийся среди людей, на секунду чувствует себя в самом центре Бродвея — все шумят, гудят, голосят что есть мочи, при этом не переставая куда-то спешить. И каждый старается обогнать другого, нарушая личное пространство всякого вставшего на пути. У Джерарда уже начинает кружиться голова, но его вовремя хватают за руку, оттаскивая в сторону. Растерянный, он прижимается к стене, ожидая пока свой путь по коридору не закончит ещё и группа Фрэнка, внимательно наблюдающего за ними. — Сегодня репетируем выступление для майской ярмарки, — отвечает он на немой вопрос парня, — а эти псевдопевцы нам только мешают. Представляешь до чего дошло, они вздумали дать нам отпор! Пока черноволосый разражается смехом, Джерард любуется им, правда совершенно не понимая про что он толкует. Фрэнк такой удивительный, ибо слушать его хочется просто так, не имея ни малейшего понятия о теме разговора и не разбираясь (по его словам) во всем: от супергероев до лучших гитарных струн. — Они присвоили себе ключи от музыкального класса и устроили забастовку, — сквозь смех удается сказать старшему. Джерард тоже посмеивается, в деталях и красках представив ситуацию. Не нужно быть художником, чтобы вообразить себе такую картину, сгодившуюся бы для сатирического журнала. А настроение как раз хорошее, распологающее к хихиканью и мечтаниям. — Можно приду посмотреть? — любопытство в голосе уловимо на высоких нотах уэевского смущенного голоса. Фрэнк, успокоившись, задумчиво глядит на него, как бы оценивая. Художник начинает подозревать, что что-то явно не так с его внешним видом, в ту же секунду опуская голову посмотреть. Айеро остается лишь улыбнуться: — Не-а, на ярмарке посмотришь, — подмигивает он. Уэй и не ждал, что ему разрешат, но попытаться все равно стоило. И поправив на плече сумку, он уже собирается уходить. — Но, если тебе так интересно, ты можешь послушать наши песни вот так, — после слов Фрэнка в его руках оказывается диск в коробочке с мелкими царапинами. На нарисованной обложке под пластиком изображен вампир, у которого с клыков капает кровь. Его дракулойдский высокий плащ, белая старомодная рубашка и блеклое, синее лицо нарисованы в каком-то небрежном стиле, когда из множества прямых и косых, жирных и тонких линий получается размытый образ. На лице застыла агония, будто он подражает картине «Крик». Даже как-то жутко становится смотреть на него, вроде полумертвого, но с алыми губами, но стоит твоему глазу зацепиться за надпись «Убийцы вампиров» готическим шрифтом да ещё и вручную, и это окончательно тебя подкупает. Диск совершенно простой, даже без рисунков и пометок, зато на обратной стороне коробочки есть карточка с составом группы и названиями песен, раскрашенная в те же мрачные, бледные цвета. Джерард восхищённо улыбается, не замечая бумажек, прилетевших в голову от одноклассников. — Вау, — это все, что может описать степень его потрясения. — Это мне? — Да ну? — саркастически улыбается Фрэнк. — Не именной, конечно, но как ты ухватил такой потрясающий экземпляр? — Мне его подарил один о-очень крутой музыкант, — посмеивается Джерард, продолжая вертеть в руках диск. Айеро дурачится. Вся скованность и озабоченность отступили, заняв свое место где-то на задворках. Почему у него такое настроение, он и сам не знает. Наверное после того разговора в пиццерии полегчало обоим, раз сейчас они стоят рядом по среди школьного коридора и глупо улыбаются, поглядывая друг на друга. — Ла-а-адно, мне нужно идти, — сообщает старший, поправив смятый под рюкзаком кардиган. Он обходит Уэя, заглядывает тому в глаза и, будто зная что-то, подмигивает, — до встречи, Джи. На прощание его рука мягко оглаживает плечо парня, затем вновь ныряет в широкий карман хозяйской кофейно-молочной кофты. Его лицо снова выражает задумчивость, а жесты — рассеянность. Джерард провожает его взглядом со скромной, но чистой улыбкой. Все места, до которых касается Айеро, потом долго горят, словно ожог от кислоты, разъедающей все на своем пути. Но это все равно приятно, как греться в горячей ванне. Уэй кладет руку на свое плечо, поглаживая место желанного ожога. Если бы Фрэнк в самом деле прожигал вещи своими касаниями, то джинсовка с двумя значками на груди уже истлела бы, мягким слоем пепла окутывая его тело. Иногда больше всего хочется сгореть до тла. На весь дом гремит ещё никому не известная музыка. Она огромными волнами выплёскивается из просторной комнаты на втором этаже, затапливая даже улицу и соседские дома. И прямо рядом с ее бурным истоком — музыкальным центром — сидит Джерард, растянувшийся на полу и самозабвенно качающий головой в ритм. Всё-таки «Убийц вампиров» ждёт великое будущее, если им удастся не изменить своему стилю, как случается со многими. Голос Айеро, громкий и звучный, проникает прямиком в вены, точно наркотик, и начинает плыть по организму, творя что-то невообразимое. Этот голос вдохновляет, когда кричит о слепой любви и о том, что нам нужно научиться смеяться над собой; он заставляет трепетать и чувствовать глубину своей боли, когда шепчет об одиночестве; этот голос расслабляет и призывает продолжать борьбу. В песнях много их собственных фишек и удивительно сложных рифов, гитарных и барабанных партий, но это больше полная комплектация, а не нагроможденность. Ни единая фибра души не остаётся не задетой. Под эти песни (названия которых Джерард внимательно читает) пальцы художника танцуют страстное танго на альбомном листе. Вдохновение таки соизволило нанести ему визит и теперь спокойно сидит на хозяйской кровати, вытягивая все силы из увлеченного художника. Редко такое бывает, чтобы в вечер пятницы дом Уэев пустовал. Но парня это совсем не тревожит — все рано или поздно вернуться домой. Песня обрывается, и после смены звонкого крика всей группы на тишину в ушах неприятно звенит. Джерард рассеянно качает головой, сразу же отвлекаясь. Как быстро, всё-таки, пролетели сорок минут… Он встаёт с ковра, чтобы вытащить диск из проигрывателя, однако тот продолжает работать, включая следующую песню. — Эй, Джер, — приветственно раздается из колонок. Уэй ошалело хватает с кровати пульт, тем самым точно пугая невидимую музу, и убавляет громкость как можно скорее — теперь огромные волны цунами стали маленькими волночками с барашками у берега. –…поэтому не пугайся, — продолжает говорить с ним в стерео Фрэнк. — Я не смог написать песню, потому что то, что творится внутри меня, можно описать лишь истошными криками, ха-ха. — Джерард не дышит, слушая тяжелые вздохи невидимого собеседника, напрягающие колонки. Он не понимает что происходит. — В общем, я считаю, что сделать кавер на кавер — это гениально. И я спою его только для тебя. Что-то происходит и что-то очень серьезное, важное настолько, насколько даже представить нельзя, а мозги сейчас просто отказываются воспринимать информацию, не умея справиться с предыдущей и вообще с предшествующему всему испугу. Зачем Фрэнк записал ещё одну песню и почему не отметил ее в списке? Почему говорит он один? Почему здоровается с ним как в живую, называя его «Джер»? И что вообще за фигня про этот «кавер на кавер»? Среди бесконечных, орущих в голове вопросов парень различает довольно знакомую мелодию и заставляет все процессы в своем организме замереть. Даже его сердце замирает с первыми нотами. — Ох, я не знаю, почему ты не здесь, — начинает петь музыкант, пока в колонках мягко шуршит, — я дарю тебе свою любовь, но тебе плевать, — продолжает он тихо. Глаза бедного Джерарда сейчас выпадут из орбит. Он знает что это за песня, и он знает, что Фрэнк сам играет на гитаре и поет. И от этого его тело бьёт дрожь, будто при горячке. — Так что же верно, а что нет? Дай же мне знак. Со всех сторон накатывают волны, стараясь утопить его в собственных чувствах. Несколько секунд проигрыша лишают его слов и воздуха. — Что такое «любовь»?.. Он подскакивает на ноги, хватая со стола телефон. Первая мысль: бежать. Вторая мысль: к нему. Разгоряченное тело кувырком скатывается по ступеням. Из его комнаты ещё слышна песня, и он как заколдованная змея подчиняется ей. Ничего не надев на футболку, в стареньких кедах и только с телефоном и ключами в руках он вылетает из дома. Те несколько минут, что он несётся по улице как сумасшедший, кажутся изнуряющими. Он впервые так бездумно повинуется скандалещему в груди сердцу, от чего ему не терпится добраться до кофейного цвета домика на Баудинат-стрит. Вскоре он неловко стучит в знакомую лишь издали дверь. От волнения переступает с ноги на ногу, оглядывается. Некогда сейчас разглядывать чудесный сад миссис Айеро, но парень просто не может не отметить, как кругом чисто и ухожено. Но его передёргивает от волнения. Ему открывают не сразу, но когда дверь распахивается его словно транквилизатором успокаивает запах и мягкий свет в коридоре. Карамель так подходит этому дому. Но приятнее цвета карамели только цвет ореха каштана. И глаза этого с трудом различимого цвета сейчас удивлённо оглядывают его, будто в стеснении (хотя на самом деле от волнения) прячутся под веками с пушистыми ресницами, сверкают в теплом свете. Айеро без толку расспрашивает его о чем-то, но из всего сказанного им парень понимает лишь «…ладно, идём на кухню» и «ты точно в порядке?»

«Никто не бывает в порядке. Особенно я», — так и вертится на языке Джерарда.

Так много и мало всего. Много эмоций, слов, мебели, крутящейся перед глазами как на карусели. Мало воздуха, смелости и времени. Начинает тошнить. — Песня… — все же без обиняков начинает Уэй, вставший в проёме уютной кухни. Черноволосый парень, уже наливающий нежданому гостю чай, останавливается на пол дороги до стола. Джерард неловко опускает голову, продолжая: — Та песня, последняя… Ты записал ее для меня?.. — Да, я же сказал тебе перед этим, — голос спокоен, ровен. В чашке с чаем не шевелятся от дрожи даже чаинки. — Я… Нет, Фрэнк, — художник неопределенно качает головой. Он явно ожидал другого ответа, потому и ляпнул давно заготовленную фразочку. А сейчас, кроме реакции Фрэнка, в ступор его вогнало смущение. — Что «нет»? — Не может быть такого. — С чего это ты взял? — изогнутая бровь и поджатые губы — доказательство его серьезности и расшатанных нервов. — Это было так красиво… — честно лопочет он. Фрэнк ставит чашку на стол и осторожно ступает к нему, подходя постепенно и совсем близко. — И я, ох, я знаю эту песню, — продолжает Джерард, не понимая зачем старший делает то, что делает; он становится близко — около десяти сантиметров, — и вглядывается в его глаза, застланные свежей зеленью. — Фрэнк? — Тебе правда понравилось? — с улыбкой, шепотом спрашивает парень, оказавшись запредельно близко и чуть ниже его самого. — Да-да, к-конечно… Музыкант, хитро прищурившись, улыбается ещё сильнее, в своей манере перекатываясь с пяток на носки и обратно, а потом вкрадчиво продолжает: — Если хочешь, я всегда буду петь только для тебя. — Он замирает. Джерард быстро, напряжённо дышит, своими по-детски огромными глазами смотря на трясущегося внутри Фрэнка. — Хочешь? Он согласен на все, лишь бы эта красота была с ним всегда. Он будто не в себе выдыхает тихое «да», а потом чувствует горячие губы на своей щеке. Они ало-кровавые, как у вампира с обложки альбома. Но они точно намного мягче и теплее, и оставляют след более заметный, чем от клыков — след слабости. Щеки и уши давно розовые, но кончик носа только наливается краской, становясь одного малинового цвета с щеками. Джерард чувствует все в слоу-мо, прикрывает глаза. Во всем доме тихо и только ветер на улице едва слышен из-за распустившихся листьев. Шумит сильнее всего его сердце, которое все ещё клокочет и бушует в груди. Отстранившись, Фрэнк смотрит прямо в глаза, прямо в душу и навсегда поселяется там. Теперь он не просто привязан, а пристегнут к художнику невидимым кодовым замком. Этот замок тянет вниз, и Джерарду кажется, что он снова упадет в пропасть. — О-ох, — все, что может сказать он, чувствуя лёгкое покалывание на щеке. Фрэнк точно какой-то химический. — Все нормально? — беспокойно спрашивает Фрэнк, мозолистыми пальцами заправляя за ухо выбившийся завиток из уэевской прически. Ответа не следует. Джерард плотно прижимает к щеке ладонь, будто ему отвесили смачную пощечину, и отшатывается от него. Глаза на мокром месте, лицо кривит страх. — Зачем ты так? — обессиленно спрашивает Уэй, — боже, Фрэнк… Фрэнк… Сбитый с толку, обиженный, напуганный, он пятится подальше от Айеро. Надо бежать к черту из этого дома, из этого штата и страны. Надо бежать от него, пока он не достал свое оружие! Надо бежать и не оглядываться, чтобы остаться целым, выжить и сидеть в темном месте до тех пор, пока их ниточка не порвётся. Это так больно — рвать ниточку, что берет начало в твоём сердце. Джерард выбегает на улицу, хватая ртом воздух. За спиной кричит Фрэнк, впереди сигналят машины, а он все бежит и бежит как последний трус (да почему как?) Он — заключённый между своей головой и сердцем. А первое привыкло беречь последнее любой ценой.

***

Никак не дописавшись и не дозвонившись до Джерарда, Фрэнк почти опускает руки. Весь пятничный ужин в кругу семьи он просто сидит за столом, совсем не разговаривая. Как только ему надоедает смотреть в полную тарелку, он уходит спать, не объясняя родителям. И всю ночь также просто сидит, пяля либо в экран телефона, либо в окно. На часах сейчас уже почти обед. Но он его точно пропустит, ведь под майским солнцем спешит в гости к Уэям. Обычно, уроки самобичевания — не его конек, но вчера ему явно передался этот навык вместе с горьким «Зачем ты так, Фрэнк?». Боль не заглушает даже музыка. В своем ярком цветнике на лужайке перед домом работает Хелена, увлеченно высаживая новые оранжевые бархотцы. Она замечает Айеро у калитки и приветственно вскидывает руку в плотной перчатке: — Здравствуй, Фрэнк! — Здравствуйте, миссис Уэй, — он не может не улыбаться ей в ответ. — Как ты, дорогой? Как школа? — О, спасибо, все хорошо. Он пытается подобрать правильные слова, чтобы объяснить и свой приход, и пакет со сладостями, и даже свой растрёпанный внешний вид, но женщина лишь машет рукой, замечая смятение в его глазах. — Миссис Уэй– — Я хоть и немолодая, но не глупая, Фрэнки, — ее мягкая улыбка сейчас не успокаивает, — иди к нему, он у себя. Фрэнк кивает с благодарностью и заходит в дом, решая не терять времени даром — все равно ничего путного ответить ей он не сможет. Из садика он слышит добродушное хихиканье, закрывая за собой дверь. А в доме непривычно тихо. Он снимает обувь, поправляет перед зеркалом волосы и кардиган. Ступени под ним тихонько скрипят, но их «предупреждений» явно никто не слышит. Знакомая дверь в конце коридорчика открывается, выпуская из комнаты младшего Уэя. Парень удивлённо таращиться на него, но потом только вздыхает, подходя. — Я не знаю что у вас случилось, но думаю вы поругались, верно? — Что? Нет, — недоумевает он. — С чего это? — Хм, странно, я был на сто процентов уверен, что вы разругались, — как бы не слыша вопросов продолжает Майки, — во всяком случае ничего не меняет того, что он какой-то расстроенный… Разберитесь уже, пожалуйста, — как и полагается младшему брату, Майк недовольно косится на прикрытую дверь, исчезая в своей комнате. Фрэнк не из тех, кто трусит, и уж точно не из тех, кто отсиживается в стороне. Но сейчас ему совсем не хочется стучаться в эту самую дверь и говорить с тем, кто постоянного убегает от него. Рано или поздно надоедает ловить людей как рыбу. Резко выдохнув, он стучится и заходит внутрь. В комнате мало что изменилось: лишь на стенах появилось больше рисунков. Так же душно, много художественных инструментов и книг, а едва уловимый аромат кофе издают кружки, оставленные в разных уголках комнаты. Перед зеркалом на кровати сидит Джерард. Точнее сейчас он больше похож на кого-то очень мягкого и беззащитного, трясущегося то ли от прохлады, то ли от постоянного плача. Заметив черноволосого, он подскакивает на месте, поспешно вытирая слезы. — Ф-фрэнк? — Прежде чем ты меня прогонишь, пожалуйста, выслушай, — твердо просит он, ступая на пушистый ковер в комнате. Уэй напрягается, но замолкает, испугано смотря на старшего. — Я не знаю, чем тебя обидел или ранил, но если это так, пожалуйста, прости меня, я не хотел ничего подобного. Уэй отползает от него, двигаясь к изголовью кровати, когда же Фрэнк двигается к нему. — Ты так быстро убежал вчера, я не знал как тебя остановить… Но я думал, что ты правильно понял меня, Джи, — сникшим голосом произносит он. Младший из них закрывает глаза, чувствуя как Айеро усаживается рядом с ним. Кровать прогибается, но не ее упертый хозяин. Внутри все клокочет, страшно даже выдохнуть, но если сейчас не сделать то, о чём так долго мечталось, больше шансов не будет. — Ты мне правда нравишься, Джерард, — в груди у обоих щемит от этих желанных слов, — а я тебе? — Зачем ты врешь? — со слезами спрашивает художник, вскидывая голову. — Я не вру– — Врешь! Врешь! Я не могу кому-нибудь нравиться, особенно такому, как т-ты! — выпаливает Джерард, даже вскакивая с постели. — Я видел в тебе друга, единственного человека, который... Ох, я так доверял… Фрэнк встаёт за ним, но Уэй на сверхзвуковой перемещается к своему столу и в ту же секунду на пол из ящика вываливаются огромные стопки разных листов — рисунков Пикассо. — Я не мог выкинуть тебя из головы. Что бы я не рисовал, даже с закрытыми глазами выходил ты, а я боялся… Это так неправильно и странно, но я, кажется, влюбился в тебя, а ты… ты! — Что я? Боже, Джерард, ты не так понял! — А как мне понимать тебя? Эта песня, твои слова, все то, что ты делал для меня — очередная насмешка! Поздравляю, Фрэнк, у тебя получилось подшутить надо мной, очень зло и жестоко! Только знай, я думал, что ты не из тех, кто так поступает… В комнате точно стало жарче. Обиженный, считающий себя жертвой Уэй, не двигается с места. По его щекам и подбородку текут слезы, которые он даже не утирает, по-новому смотря на парня. — Ты не веришь в то, что нравишься мне? — начинает понимать Айеро. — Я не могу тебе нравиться, — кивает он. — А с чего ты взял, что можешь запретить мне любить тебя? — колко спрашивает Фрэнк, сведя брови вместе. Не найдясь с ответом, Джерард рассеянно мограет, стоя по среди своих рисунков. — С чего ты взял, что не можешь мне понравиться? — вкрадчивый, тихий голос музыканта заползает в уши, а от туда прямо в сердце, дергая, дергая эту чертову ниточку, связывающую их. Фрэнк подходит к парню совсем как вчера. Мокрое и красное лицо Джерарда заставляет его содрогнуться, перед тем, как взять его за руки. — Джерард, почему ты не веришь мне? Он задыхается и пару раз беззвучно открывает рот. Всхлипнув, он вытирает щеки плечами, чтобы не высвобождать руки из вездесущего тепла, и снова смотрит в чужие глаза, замирает. — Потому что я боюсь этого… Боюсь, что если скажу, то снова останусь один… — Но все меняется, — пожимает плечами, приподнимая уголки губ. — Этого-то я и боюсь, — признается он. Теплые руки прижимают его к чужой груди. Склонившись, он зарывается носом в чужую шею и цепляется в чужие лопатки под мягким кардиганом. Кислород перекрывает вставший поперек горла крик. — Говорят, перемены только к лучшему, знаешь? — шепчет сзади Фрэнк. — Я сам только недавно поверил в это. Джерард трясется, обнимая его сильнее. Он не ошибся, дав самоуверенному, панковатому парню второй шанс. Он думает об этом, когда Фрэнк отстраняется от него и лишь с разрешения целует его мокрые губы. Оказывается перемены тоже могут принести счастье.